СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

- А детей Вы любите? – спросил психотерапевт у одной пожилой дамы.
Та головкой сразу закивала. Да, мол, да.
А доктор, будем для краткости его так называть, и говорит:
- Вы должны мне как на исповеди говорить правду, иначе я Вам помочь не смогу, и будете по-прежнему чувствовать себя не в своей тарелке.
Вот Вы сказали: “Да” . А теперь объясните мне почему Вы так в этом уверены.
- Ну, как же, - заверещала пациентка, - это же наше будущее, это же тепло, радость, ради детей, внуков люди и живут.
- Хорошо. А у Вас-то у самой внуки есть? Вот и расскажите подробненько, как Вы с ними общаетесь, слушаются ли они Вас.

- Я им всю душу отдаю. Всё для них. Блинков испеку, игрушек напокупаю, по ковру с ними машинки катаю, девочкам волосики расчёсываю, сапоги свои заморские на шпильке им поносить даю, а когда девочки маленькие были – купила я себе фиалочки – одну розовую, другую – фиолетовую – это как Беляночка и Розочка, - сказочные такие героини, представляла, будто это мои внученьки, невестка ко мне тогда не благоволила, я их и не видела, их другая бабушка растила.
Она и потом меня всегда своими капризами удивляла: стала я водить старшую на хореографию, а мне:
- Не надо, это ей вредно.
Нашла хорошую учительницу английского, стала она к нам приходить:
– Не надо, устаёт.
Ну, раз не надо, значит, так тому и быть.
И то, правда – кругом инфекции – в метро, в театре – лучше на кроватке с компьютером…

А мальчишки… это разговор отдельный – их у меня четверо –
как все соберутся, родители, конечно, уезжают куда-нибудь, тут уж начинается у нас веселье:
- Что ж ты, миленький, братика–то своего колотишь, ему же больно.
- А ты что носиком в стенку уткнулся и плачешь? Почто ты его? Ну, пойди-ка, посмотри, что ты ему сделал. Вон у него на шейке зубки твои белеют да кровушка выступила, а вокруг всё красное, давай, голубчик, подую – всё и пройдёт. Потерпи, дружочек, потерпи.

Сдружились мы, старухи, еще по молодости, когда в клубный хор вместе ходили. Потом его хором ветеранов стали звать. Сколько ж мы попели после собраний и конференций, а в 90-е мужская часть хора почти вся вымерла. Да и хор наш давно распался. Директор в клуб пришел молодой, в одном ухе серьга болтается, на носу какая-то железка блестит. «Давайте,- говорит,- бабки, отсюда, вам пора на кладбище петь». Теперь поем потихоньку друг у друга, когда собираемся. По праздникам или там день рождения у кого. На поминках, когда уже народ разойдется. Да нас осталось-то, на ансамбль не наберется. В малосемейке особенно не распоешься. Хотя все друг друга знаем, живем мирно. Еще при Брежневе в ней поселились. Фабрика наша построила общежитие для молодых семей, вот в нём и доживаем. Уже и внуки тут родились, и мужей в последний путь проводили. Кто палёнкой траванулся, кто так, от безделья затосковал, заводы–то закрылись. Вот мы, вдовы, и кукуем. Иногда соберемся на красную дату, наливочки выпьем, да и затянем, как прежде. Солистка наша Мария Петровна высоко берет: «И Ленин такой молодой и юный Гайдар вперед» Про Ленина охотно слушают, а как про Гайдара дойдет, начинают в стенки стучать со всех сторон. Народ темный. Это ж про другого Гайдара. И слышать не хотят. Кричат: «Давай, Петровна, про красную гвоздику». А как мы раньше пели на праздники, вся фабрика собиралась. Клуб-то наш «Красный швейник» давно переименовали. Теперь там центр внедрения каких-то технологий. Слово вот только то мудреное не выговорю, хотя считаюсь грамотной, в профкоме столько лет проработала. Говорят, Чубайс в самой Москве теми внедрениями командует. Только пока там что-то внедряется, в нашем бывшем клубе почти каждую неделю распродажи. То машинки стиральные завезут. По размеру вроде кипятильника в стакан, а стоят полторы тысячи. Мол, положи в ванну, включи в розетку, она все какими–то волнами отстирает. Порошок, говорят, хорошо экономится. То приборы привезут, от всех болезней помогают.

Светлане повезло. Как же всё ладно сложилось. Удивлялись родители, соседи – не успела училище кончить, замуж вышла, не успела замуж выйти – его в Москву отправили, на учёбу, ещё как следует и не обжились, а уже на работу устроилась по специальности, в детский садик и не какой-нибудь – при министерстве.
А она и сама довольна. Съездила с мужем к матери в деревню – припасов навезли, надолго хватит.
Вот она – новая жизнь! Она теперь в Москве - с мужем, с квартирой, с работой! И отчество у неё теперь – Борисовна, потому что – воспитательница, у всех воспитательниц – обязательно отчество.
Смотрит Светлана Борисовна на себя в зеркало – не нарадуется: всё при ней – чистенькая, аккуратненькая, волосок к волоску, глазки голубые и кофточка под цвет, а юбочка узенькая, коротенькая, ножки ровненькие – все на виду. У неё сегодня первый рабочий день. Страшно? Нет, она отличница. Все инструкции назубок помнит. Только плохо – группа ей досталась младшая, перепачкаются, небось, ну, ничего в их садике для этого няня есть.
Правда, сменщица её, Ирина, она уже второй год работает, говорит:
- Трёхлетки самые трудные, они ещё недочеловеки, их ещё учить и учить.
А Ольга Николаевна, она из старшей группы, уже немолодая, ей лет сорок:
- Ты не забывай только, что они дети, а не куклы, и инструкции свои забудь. Попроще с ними будь, почеловечнее.
- Спасибо, - сказала Светлана, - сама разберусь, не маленькая.
Стоит она у дверей, улыбка у неё вежливая, холодная, строгая, чтобы уважали.
- Здравствуйте. Вот ваш шкафчик. Проходите. Мамы, не задерживайтесь. До свидания.
Дети! На зарядку! Кто отстал? Так нельзя, идём ровно, нога в ногу. Будете ныть, мамкать – на стул посажу. Будете вместо завтрака в углу стоять. Так – шалите, а ты – что ревёшь?
Ах, к маме хочешь? Петров, Сидоров, Локшина – на стулья, руки – на колени, сидеть – не шевелиться. Так, Ярцев – ты тоже. На стул. Все – на стулья.

Талантливые наши писатели часто любят делиться своим богатым опытом на станицах глянцевых журналов. Мол, где и что лучше заграницей поесть, как выбирать устриц и чем их следует запивать в культурном контексте. Хорошо, между прочим, пишут, стараются. Кушать-то всем хочется, как ни крути.
Помню, любимая нами Татьяна Толстая при посещении Греции рекомендовала бежать подальше от пьяных немцев у бассейна в глубинку, в горы, заказать обед в маленькой таверне, где не очень свежая скатерть, зато едят сами греки, они, в отличии от нас, русских, своим гадость не продадут.
Что же, мы решили последовать её совету.
Крошечная деревня прилепилась к склону горы. Таверна у дороги под буйно разросшейся бугенвиллеей. Усатый толстый хозяин возится у горящего очага, руки его чёрные от сажи. Рубашка на спине мокрая от пота, пот капает со лба, он вытирает его ладонью, оставляя на лице серые следы. Скатерть действительно не свежая, за столиком сидит шумная компания греков. Значит, нам сюда.
Хозяин приносит меню. Что будем заказывать?
- Кура гриль?- бодро спрашивает муж.
- Ага! Кура, ещё чего! Вдруг он её плохо прожарит. Сальмонеллёз обеспечен! - я врач, и это во мне главное.
- Тогда сувлаки из свинины.
- Свинина сразу исключается. Кто здесь трихину проверяет? Зарезал свинью-и ешь. Считай, гусарская рулетка.
- Может, бараньи мозги? - с надеждой говорит муж.
- Эхинококк! Скушал мозги - через месяц - глист.
- Ты как хочешь, а я возьму курицу. Тебе - вегетарианская мусака, там точно ничего плохого.
Несут мусаку. Запах - чудо. Это не только мне ясно, но и большой осе, не осе даже, а гигантскому шершню, который так и вьётся над тарелкой. Муж отгоняет этого зверя газетой, хозяин - салфеткой, я стою в сторонке и тихонько поскуливаю. Компания греков перестала есть. Все дружно дают нам советы, как ловить страшного шершня. Укус его, между прочим, смертелен. Муж изловчился наконец и пристукнул гада газетой. Бурные аплодисменты, переходящие в овации. Муж раскланивается. Хозяин доволен.