СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

Очень бедная посуда. Стандартная форма, голая белая обезличенная керамическая поверхность, из украшений – одна кайма. И она золотая!
Такая посуда еще не вся разбита, еще хранится в некоторых закромах родины. Раньше она заполоняла всю страну. Такими были и столовские тарелки с клеймом «общепит».
«Общепит» - звучит, как стих Маяковского. В лаконичной надписи на тарелках – и романтически-коммунистический замах на реформу системы питания всего человечества, и грандиозный провал утопии. С таких вот клейменых тарелок покорный народ вкушал как голод в годины бедствий, так и липкую лапшу в благополучные времена.

Интересно, почему на голой сиротской посуде додумались выводить именно золотую каемочку, и когда додумались, и кто дизайнер? Бывали ведь и голубые каемочки. «Блюдечко с голубой каемочкой» даже вошло в пословицу. Но голубая кайма скромнее и органичней. Золотая же рококошная кайма как-то совсем неуместна на такой посуде. Как если бы кто-то решил, что золотой цвет каймы искупит бедность предмета, спрячет ее? Похоже на обман, подлог, некое художественное мошенничество. Грубое, невозможное, потому что искусство не обманешь. И трагическое, потому что была обманута общепитовская публика, далекая от искусства.

Но остались улики преступления – посуда. Вся она не перебьется. И даже битые черепки когда-нибудь найдут грядущие археологи, и удивятся. Предметы эти очевидно парадоксальны, крайне нелепы. И могут служить памятниками эпохи.

К таким тарелкам полагались алюминиевые вилки и ложки. Но это – другая история.

При существующих на заводе правилах игры, я медленно становился неудачником. Мне довольно быстро стало понятно, что я не люблю свою только что обретенную новенькую, интересную и перспективную работу инженера по автоматизации.
Упряжные навыки институтского отличника, помогавшие преодолевать скучные предметы, здесь не были столь эффективны. Я мог включиться «в процесс» (так говорил мой начальник) не более чем на полгода - столько длился учебный семестр – но после мой энтузиазм неизменно отправлялся на каникулы. Во время этих недель тоски и одиночества я расстилал на столе широкие чертежи, и сидел над ними, подперев голову руками, и, прикрыв невыспавшиеся песочные глаза, наощупь, приблизительно один раз в минуту, переворачивал листы с техническими данными. Этот новый, скучный предмет «Работа на заводе» никак не заканчивался. И мне приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы воспроизводить свой изнуряющий магический ритуал защиты от служебных обязанностей.
Однако, на четвёртый год тоска была несколько унята привычкой. Средний уровень будничного настроения немного повысился, я стал покупать пирожные в заводской столовой и здороваться с бухгалтершами из соседних подразделений. Я даже принял участие в нескольких научно-технических конференциях молодых специалистов, но ощущение печальной обречённости не могло полностью исчезнуть из моих глаз. Видимо, этот тонкий привкус упадка не давал жюри, состоящему из не сомневающихся в себе начальников цехов и отделов, присудить моему докладу сколько-нибудь значимое отличие. Моя система увлажнения дутья, подаваемого в доменные печи, выглядела как вычурная декадентская надстройка над уже давно существующей технологической схемой, а регулирование давления пара на линии ТЭЦ – ТЛЦ казалось не более чем постмодернистской, бессмысленной игрой датчиков и контроллеров, а не попыткой реально увеличить производство чугуна.

На перекрестке Унтер-ден-Линден и Шарлоттенштрабэ только загорелся зеленый сигнал светофора, а целая орава нахальных Фольксвагенов уже двинулись мимо меня, не обращая внимания на мои бесплодные попытки совладать с автомобилем. Сцепление, газ, теперь переключить скорость, отпустить сцепление... Я снова и снова повторял это заклинание, которое, однако, совершенно не помогало и еще меньше могло служить моему успокоению.
День не задался с самого начала: я проспал (в который раз) и как следствие не успел выпить свою заслуженную чашку кофе, какой-то козел прям передо мной купил последний "Spiegel" (еще десять минут потеряны), теперь этот чертов автомобиль (ну почему мне не достался автомат). От печальных мыслей отвлек быстро приближающийся бампер впереди стоящей машина, оставалось только вдавить в пол педаль тормоза. Доли сантиметров оставались до BMW F01, но все-таки оставались... Что у меня за жизнь вообще. За этот год я ни разу нормально не выспался, девушка меня бросила и смоталась с каким-то вьетнамцем во Вьетнам, начальство с приветом... Куда девались те мечты о магистратуре в Гёттингенском университете? О доме, где тебя ждет семья, и ежегодном отдыхе на Майорке? Нет, счастье бывает только в сказках, а нам остаются лишь осколки этих сказок. Еще пять минут и я опоздал на работу. Начальник опять начнет звонить: "Лео, где вы?", "Вы подготовили отчет?", "Почему так медленно!!!". Ну вот и все - я опоздал. И так ждем... Красивая девушка проходит мимо, почти идеал. Может, плюнуть на служебное авто и пойти познакомиться? «Hotelboy» слышится из папки. Ну так и есть звонит начальник:
- Лео, вы опять опаздываете, сколько можно...
- Прошу прощения, это не повто....
- Я не хочу слушать вашу очередную ложь, заедьте в Paul Lobe Hous, заберите оставленные для меня папку, на обратном пути купите кофе и пончик!
- Хорошо го... щелкнула крышка телефона

Сними очки. Тебе понравится.
Страшно? Тогда закрой глаза. Сокровенность – это пытка, я понимаю.
Пальцами по морщинкам. Верхняя на лбу во сколько появилась, в тридцать? Знаю: Лена. «На фига мне бревно, которое сутками смотрит в цифры?» Что ж, цифры были интересней сапожек-вазочек-ложечек (мельхиоровых!).
Некоторые деревья изнутри стеклянные, только этого не видно.
Лет через пять вторая морщинка – мама. Молчу, молчу.
По-прежнему любишь цифры и за-щит-ился, чтобы больше не обсчитаться.
Морщинки около глаз – ты часто смеешься. Помнишь, мы вместе смеялись над чем-то, было тепло, но недолго?
Знаю, все знаю: свобода (равенство, братство).
Пальцами по щекам – не бойся, не покушаюсь.
Веришь – нет, не в любовь с какого-то взгляда, ни к чему этот моветонище – в узнавание с первого слова? Может, лежали соседними камешками на каком-нибудь берегу, умывались приливом...
И по векам пальцами – я же знаю, глаза у тебя устали. Пишем буковки в «Опере» и «Мозилле», пишем буковки в броузере божьем. Пишем-пишем, читаем-читаем – такова графоманья доля.
Разболталась. Лишний коньяк в кофе (хорошая вещь коньяк: на него можно списывать что угодно). Да-да, вредных привычек уйма: кофе литрами, «Винстон» пачками, русский матерный в совершенстве.
Пальцами по вискам. Как там Бенгальский залив, плещется? Тут у нас предосе́нье. Загорелые плечики лета вот-вот оденутся в желто-серый бушлат. Заведу алый зонт, каблуки будут плавать по лужам, а я – сочинять веселые песни.