СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

Может быть, в игре актёра самое главное - это вживание в образ, что оно и есть рассказы, а куда потом девать игру актёра? Возвращать жизни? Но дело в том, что чем сильнее он вжился в образ, тем хуже для него и жизни, что было лучше, удачней, легче и совместимей ему так не вживаться. Вот так и я, всё вживаюсь, вживаюсь, да с такой силой, что и жизни никакой не осталось, кроме брусочка в одном книжном магазине и одной общины в море, которая полуразвалилась от многообразных притязаний и держится на нескольких сумасшедших и несчастных, слишком вжившихся в образ.
Ма, пожилой даме, которая, как только родилась, умерла, и теперь 50 лет выполняет задание несуществующего цента смерти в неосущеслённом захолустье жизни, Бог это другой. Седуксеныче, который будет маму баюкать, вот только дождётся смены караула. Вере Верной, которая прохожим руки целует и шепчет молитву, скорей бы смерть, на рыбалке. Чагыче, который больше не будет смерти бояться. Валокардинычихе, которая взалкала, как Христос в Гефсиманском саде. О, Господи, они как персонажи в моём театре, а сцена – мои рёбра, чувства, мысли, чаянья, страхи. А потом я смотрю и вижу, что моя голова - это гора Голгофа на острове Анзер, бывший штрафной изолятор для заключённых, гора Секирная на острове Большой Соловецкий, бывший штрафной изолятор для заключённых, Тамарин причал, уходящий в море на сто метров с двумя смотровыми вышками, уходящими в небо на сто метров, посёлок, по которому ходят тени вместе с живыми, чуть не за руку, а те их не замечают, воздух, в который когда вглядишься, то увидишь, что вокруг него всё живое на 10000 км, люди, которые всегда выживают, как придонная вода в Белом море всегда + 4, что в январе, что в июле, хоть там Христа распинают, хоть там Сталина из мавзолея выносят. Слишком вжились в образ, короче.

Не знаю как у вас, а у нас в селе земляника всегда особым уважением пользовалась. Только раньше это жуткое дело было: тащись пешком километров пять до леса по нашим оврагам да по солнцу, там комаров корми, а потом – обратно. А теперь что: вот они поля необъятные, все как есть, никому не нужны, на этом ковыль, на том – чащоба, не пробраться, а на этом – у второй посадки, поля земляничные. Но тоже, я вам скажу, труд.
Приехала к нам как-то одна москвичка, хочу, говорит, вашей землянички попробовать, а сама через пятнадцать минут домой запросилась. Нет, не для меня это – спину ломать, лучше на диване с книжечкой. Понятно, мы и не удивились. Обидно только – на такое место её барыней привезли, полянки для неё лучшие оберегали, где покрупнее, заметочки из веток ставили, чтоб её порадовать и удивить. Да не вышло… А мы ходим собираем. Только вот, думаем, чьи же это теперь поля, колхоза нет, паи у колхозников за бесценок выкупили, как у нас ваучеры, где они, ваучеры-то наши, вы что, с них проценты какие получаете или что? А какие земли не были под паями, их соседний председатель выкупил, якобы ему кто-то такое указание дал. Он человек коммерческий, магазин на станции открыл, пилораму ему мужики наладили, а он им такую аренду выставил, так те прямо озверели, у них теперь все люди во врагах ходят, как бы бед не наделали. Вот и думаем мы, чьи же это поля-то? Джафарыча? Так это не сегодня-завтра обнесут всё колючей проволокой, тогда уж не до земляники будет. Так что не грех и понаклоняться, внукам потом рассказывать будем, как по ягоды ходили…

Очень приблизительная лайка и очень приблизительная овчарка. Раскрываю скобки, ну какая Глаша овчарка, голова кокер-спаниеля, лапы шакала, разве что масть. Миша конечно очень благородный, но вообще-то он обычная дворняжка. Перелез через забор, зачал семерых, один родился мёртвым, и попал на стол к бомжам. Как знал, что надо успеть, трагичная собачья судьба. Марина, выпустившая Глашу во двор и выбежавшая на вой, когда Глаша с Мишей были в замке, выслушала целую лекцию от соседки Гойи Босховны, что это, чтобы уже наверняка и прочие физиологические тонкости и женские секреты, а её дочь, Цветок, даже пошла надела куртку, была зима, чтобы досмотреть уже до конца, а потом Миша пропал. А когда Марина спросила у дворничихи, у которой в подъезде Миша жил, куда делся Миша, у нас от него щенки? Бабушка ответила, нет больше Миши, его съели бомжи.
Да здравствуют Соловки! Туда пришла Москва, с её искушением корыстью и шаганием новой власти по старым головам, сюда пришла провинция, с её неизбывным воровским законом и собачатиной на десерт. Если ты пойдёшь в лес за грибами, тебя там изнасилуют. Если ты купишь тушёнку на рынке, можешь не сомневаться, что она из человечины. Если вокруг тебя живут люди, то рано или поздно они тебя подставят. Ай да Валентина Афанасьевна, свет Зверобоиха, с которой мы всегда ругаемся, даже если не виделись шесть лет и у неё рак, и одну операцию уже сделали, установили калоприёмник, а вторую по удалению опухоли через две недели, когда организм хоть немного окрепнет и восстановится. И вот в такую святую минуту друг друга шпыняют мать и сын.

Димедролыч больше Финлепсиныча. У Димедролыча с Финлепсинычем совпадение, но Димедролыч работает всплошь. Когда случился в тридцать лет надлом в семье, он запил, закололся, засамоубивался. А потом понял, увидел, что труба обрывается ничем и никакого света в трубе нет, и это ничто навсегда, но свет в трубе всё же есть. Посоветовали поехать на остров Соловки в Белом море, оклематься, место такое, реанимация, дали рекомендательное письмо. Поехал на пару месяцев и прожил семь лет смотрителем Заяцкого острова по должности, художником по подработке, Димедролычем для людей. Подлечился подле матери и уже не просто мономаном по должности, онанистом по подработке и пустым для людей, а за душой вот это, что ничего нельзя предать. А ещё, что этого мало, надо строить, лепить себя из того пластилина, который есть под рукой. Дети вырастают, родители стареют, друзья стараются оставаться людьми, сослуживцы службу тащат. Мыслей нет, есть усталость, поэтому на картинах надо рисовать белым по белому, чёрным по чёрному, красным по красному, синим по синему, и так далее, ничего не видно.