Главная » АРХИВ

ПОИСКИ ЖАНРА

ТРЕЩИНЫ

Почтенный бритый наголо господин долго смотрел в окно автобуса на мелькающие в сумраке призрачные человеческие силуэты и сосредоточенно думал о чём-то своём.
Водитель объявил в динамик: следующая остановка – конечная. Прошла минута, другая, и началось…
В салоне раздался тихий хруст, будто кто-то разорвал упаковку с чипсами. Кривая трещина проползла от одного уха гладкой головы до другого. Лысый вздрогнул, покачнулся и начал плавно оседать на пол, усеянный шелухой от семечек, конфетными обёртками и обрывками прокомпостированных билетов.
Контролёрша – внушительных размеров бабища, запакованная в серую фуфайку, – при виде метаморфоз, происходящих с головой приятного во всех отношениях пассажира, вскрикнула и упала на сиденье, придавив худосочную очкастую женщину с вороньим гнездом на голове.
Лысый продолжал клониться и сосредоточенно смотреть в окно, при этом не обращая ни капли внимания на то, что его череп оброс сетью сначала тонких, как паутинка, а затем угрожающе расширяющихся трещин. При этом из деформирующейся на глазах у оторопевших пассажиров головы не брызгала чёрными струйками кровь, не сползал вязкой массой поражённый мозг, вдруг потерявший свой надёжный толстостенный кров, – будто погибал искусно изготовленный манекен.
– Господи, да что же это делается, Господи? – запричитала пожилая женщина и тем самым разрушила громоздко нависшую тишину.
– Мужчина, что с вами?
– Вам плохо?
– Помогите человеку кто-нибудь!
Пассажиров будто прорвало, и реплика за репликой народ оживился, загорланил вокруг преклонившего колени бритоголового, зашевелился, обступил его плотным кольцом.
Стоящие впереди увидели, как от черепа лысого откололся маленький кусочек, вслед за ним другой, и вот уже вся голова незнакомца начала осыпаться горстями желтоватых осколков с багровой сердцевиной.
– Ох! – в едином порыве кольцо расширилось. Помогать не вызвался никто, и последний призыв одиноко повис в воздухе.

Вестники

Акакий Акакич, физик-ядерщик, которому запретили ядерную бомбу делать вестники, и он запил от счастья, с утра стакан коньяка - и весь день свободен. Восстал на Бога, если он делает такое, то его нет. Ухаживал за дочкой, инвалидом детства, умерла от эпилепсии в 20 лет. В 70 его распилили бензопилой «Дружба», раскрыли как книжку, вынули сердце, вставили уголь, и зашили как было. Он всем всё делает теперь и старается не думать, потому что он видел такое. А все думают, что он спал во время операции по удалению тромба. Нет, он не спал, вестники. Он видел, что Бог он.

Медицинский осмотр

Пациентка зашла в кабинет к гинекологу и положила карточку на стол. Гинеколог кивнул пациентке в сторону кресла.
-Медицинский осмотр? – спросил гинеколог, - Раздевайтесь.
Пациентка разделась и забралась на кресло. Когда в кабинет вошла медсестра и включила кварцевую лампу, гинеколог всё ещё делал записи в карточке. Затем пришёл сантехник и положил в угол свёрнутый шланг. Потом зашла уборщица и поставила на пол ведро.
Пациентка возмущённо вздохнула и сказала:
-Блядь!
-Что? – спросил гинеколог.
-Заколебали! – ответила пациентка.
-Что-что? – переспросил гинеколог.
-Не кабинет, а проходной двор!
-Сейчас я начну осмотр, - сказал гинеколог.
Гинеколог подошёл к пациентке и начал осмотр.
-Блядь! – сказал гинеколог.
-Что? – спросила пациентка.
-Ни хера себе! – сказал гинеколог.
-Что-что? – переспросила пациентка.
-У вас там море! – сказал гинеколог.
-Какое? - просила пациентка.
-Азовское, - ответил гинеколог.
Вдруг море заштормило и мощным потоком хлынуло в кабинет. В центр кабинета волной выбросило тину и водоросли.
Сантехник закричал:
-Трубы! Нужно перекрыть трубы!
-Маточные? - спросил гинеколог.
-Водопроводные, - ответил сантехник и побежал к умывальнику.
У пациентки начались схватки. Она тужилась и тяжело дышала.
Гинеколог закричал:
-Кефаль! Пошла кефаль!
Он принял кефаль, перерезал пуповину, завернул в салфетку и положил на грудь матери.
Море продолжало штормить и выбрасывать на берег тину и мелкую рыбу.
Медсестра схватила стерильную марлю и стала ловить бычков.
-Они хороши к пиву… - объяснила она гинекологу.
Пациентка со свёртком в руках встала с кресла, зажала ноги, и поток прекратился. Гинеколог написал диагноз: «Присутствие в организме флоры и фауны вперемешку с морской водой». Затем выписал лекарство и на прощание сказал:
-Приходите через десять дней. Только в следующий раз без фокусов.
Пациентка положила дитя в пакет и вышла из кабинета и направилась к стоматологу.
Стоматолог сделал запись в карточке и сказал:

Убить старушку

- Мне иногда кажется, что ты до смерти напугана каким-то, прости за каламбур, несуществующим существом
- Это потому что у меня глаза, как у испуганной лани, - так все говорят. Это наследственное, у бабки такие же были.
- Ты о ней никогда не говорила...
- Так ведь и нет ее. Умерла, еще лет 10 назад.
- Если она была, значит нельзя говорить "ее нет". Вон, ты о ней помнишь.
- Ты опять ищешь смыслы там, где не надо. Есть воспоминания, есть урна в колумбарии, и хватит об этом.
- Прости. Не продолжай.
- Она хрупкая была всегда такая...но стойкая. Кремень! Только глаза выдавали. Она в хрущевке жила, там снизу сосед был, пил сильно...Когда не хватало на водку, он лупил во все двери, просил, умолял, требовал. Соседи на него жаловались ментам пару раз, но что с него взять? Не бомж ведь, работал даже. В обувной мастерской. Как он эти гвоздики забивал, ума не приложу - руки-то трясутся. Видимо, когда надо не тряслись - за то и держали. Да и кто сейчас обувь ремонтирует...В магазинах одно дерьмо - на один сезон.

- Знаешь, вот мне сейчас казалось, будто это все не ты говоришь. Будто это твоя внутренняя бабка, понимаешь? Я оцепенел, я чуть не умер! Я забыл, что тебе 22, что ты еще десять минут назад сидела в своем цветастом платье, болтала ногами, как будто до пола не достаешь, крутила браслеты на запястье. Помнишь, я тебе говорил про картинку тебя? Мою любимую? Ну когда ты бегала по просеке в Купавне, подбрасывала мяч и кричала "Зануда! Давай в догони меня кирпич!" Я это воспоминание очень берегу, я могу с ним и дрочить, и стихи писать. У нас, знаешь, на кафедре многие почему-то говорят "инспирировать". Не понимаю, чем им великий могучий наш не угодил, но они упорно не переводят. Так вот эта картинка - это то самое. Она инспирирует.
- Это понятно все, такое незамысловатое счастье - сцена из сотни фильмов и рекламных роликов. Как раз та вещь, которую все считают пошлятиной, но хотят пережить, хотят попасть в такой кадр. Только я не поняла про бабку внутри...

Время-песок

Поздний вечер. Арка, ведущая во двор. Две девушки - одна выходит из арки, другая входит в нее - сталкиваются.

- Женя?
- Юленька?
- Как давно... Ты совсем не изменилась, только прической!
- Дай и я на тебя посмотрю...
- Ага, ага. А ты откуда и куда?
- К метро.
- В такой час?! Я вот как раз домой, машину тут еле нашла место куда пристроить, с работы только приехала.
- Поздно ты...
- У нас же сейчас отчетный период, конец квартала, понимаешь...
- Что-что? Ты чем занимаешься-то?
- Ой это история такая...Я все там же работаю, где и начала. Ну, на пятом курсе папа меня пристроил - отгрузка станков.
- А...что ты делаешь?
- Так вот же, говорю, история целая. Сначала я просто помогала менеджеру по продажам...Потом его коллега запряг меня на финансовую отчетность. Ну, я не понимала ничего, так по мелочи что-то считала...ну он понял, что мне это даже нравится...и больше мне всякой такой работы стал давать...потом меня перевели в помощники к главбуху. А потом...такая неприятность...в общем, он как-то неожиданно умер и, поскольку я была к нему ближе всех, то стала главбухом сама. Вот так.
- Ты бухгалтер?!!!!! Удивительно....так удивительно. И ты перестала одеваться в голубое...тебе так шло. Иногда я думаю, что время отвратительно. Его нет только в моменте, только на картинах.
- Что-то я не понимаю...о чем ты? чего удивительного?
- Да нет...ничего. Просто я думала, ты выберешь что-то...более творческое что ли.
- Ой нет, я поняла, что творчество - это совсем не мое.
- И...и тебе нравится, да?
- Ну да. Приходится, правда, многое смотреть в интернете, спросить-то не у кого. Но уже ведь несколько лет прошло, я начинаю в нашу специфику въезжать.
- Хорошо...

На заднем плане сцены мечется несколько персонажей - один в плюшевом костюме книги, другой в костюме виолончели, третий - песочные часы. Двое первых громко вздыхают и демонстративно опускают головы, третий пробегает по сцене, пока он бежит из него высыпается настоящий песок.

Инкогнито

Решил я как-то инкогнито по городу погулять. Уши опустил, усы втянул, шерсть побрил, хвост вокруг лапы завязал - короче, полная маскировка. Сейчас-то хоть десять жоп отрасти - никто и бровью не поведет, а тогда времена несовременные были - приходилось живодерные техники осваивать. Что поделаешь - работа такая. В общем, шляпу я натянул, в плащ завернулся, в зеркало посмотрелся - под Боярского кошу, только ростом не вышел. За всё про всё тройка с минусом. На обаяние уповая, в окошко сиганул - и был таков. Тросточкой постукиваю, шляпою покачиваю, блюзы посвистываю: одно слово - ретроград.
Всё бы ничего, да у нас в районе собачины бродячие прошпекты патрулируют, вот одна и увязалась. Завернул я за угол, а она за мной - рраз, и не гавкнет - пялится только. Стоим, короче.
- Ты кто? - спрашивает собачина.
- Что, дурак, не признал, - говорю я. - Актеришка я петербуржской, "пора-пора-порадуемся, мерси-боку" пою, здесь проездом.
- Так тот не рыжий, - говорит собачина.
- Рыжий-нерыжий, какие твои годы? Я грим ношу, в роль вхожу, Чубайса в кине изображать готовлюсь. Уйди, не видишь - занят я, некогда автографы раздавать.
- Врешь, - заявляет собачина. - Я тебя наперед разоблачил. Ты кошак переодетый.
- Пашпорту с собой не имею, доказывать нечем, но коли так - то ты почему человеческим языком изъясняешься? Сие мне подозрительно.
- Вот незадача, - огорчается собачина. - Как волнуюсь - тут же лаять забываю. Пора в управдомы переквалифицироваться.
- Пора-пора, -говорю, - еще бы не пора, мерси ее в боку. Только говорящих собачин в управдомы не беруть.
- А я не собака вовсе, - грустно так он мне заявляет. - Я - русский интеллигент. Я хочу жизнь во всех ипостасях изучить, чтобы ее потаенный смысл постигнуть. Решил вот посмотреть, как это - собакою быть. Уже неделю тренируюсь: грипп подхватил, кости болят, кушать хочется. Но я не сдаюсь - нравственный подвиг совершаю. Знаешь, как я тебя раскусил?
- По запаху?

Пенц

«Все улыбаются. Задание выполнено успешно».
Группа «Союз композиторов».

Берёшь себя, пенц, и начинается другой человек. Это и есть Бог, психофизическая энергия. То есть на самом деле, чтобы быть верующим, не важно во что ты веришь, в маму, в Бога, в смысл. Верующий - это что это закончится и начнётся другое. Что себя надо пресекать, укорачивать. Монахи мне не поверят, но у монахов инфраструктура и золочёные ризы. Но если отвлечься от того и другого, то останется это, форма причастия, отпевания, исповедания белого света. Когда я первый раз это понял в 22 года, весь день читал стихи Мандельштама в евтушенковской подборке в «Огоньке», а ночью написал стихотворенье, как мальчик, из которого первый раз излилось семя, гигантское облегченье, теперь всё будет хорошо. «Все улыбаются. Задание выполнено успешно». Как у Чинганчбука, которого когда арестовали, он воскликнул, слава Богу, наконец-то, надоело бояться, 10 лет жил по чужим документам. Теперь опять счастье. Ставить «Мастера и Маргариту» по ролям в камере для милиционеров и ждать передачи от любимых. Про это говорил пароход Морозов перед смертью по телевизору, неверующих нет. Монахам это будет тошно. Я это хорошо знаю. Вчера схлеснулся возле ночной стекляшки с пьяным Винни-Пухом и подумал. Куда ты мостишься? Ты же один против всех, против зоны, против государства, против церкви. Как говорил Сталкер в «Сталкере», у меня ведь ничего не осталось, и друзей у меня нет и быть не может. Чтобы всё приобрести, надо всё потерять. На Соловках про это знают, где же про это знать, как не на Соловках. Жизнь доходит до края и поворачивает обратно. У меня это от папы с мамой. Я всю жизнь проплакал, как извращенец, что жизнь это форма причастья, исповеданья, отпеванья белого света, а эти юродивые рядом самые родные. Но как объясниться. Нужно быть молчаливым. Они сами всё поймут потом, когда будет поздно. Так они поверят.

Её племянник

Та осень была похожа на эту, листья уже не радовали кислородом, осина под окном звенела монистами, солнце прощалось добрым теплом.

Инсталляция

Ну вот, хорошо бы, чтобы какой-нибудь свой уголок был, хоть конура, чтоб забиться, собакам ведь каждому свою конуру. Видели вы где-нибудь, например, двухместную или более чем собачью конуру. Вот то-то.
А Брат и говорит: “Мне деньги очень нужны, у меня копейки нет, поиздержался я на Белом море, да и выбрасывать меньше стали, ничего не подберёшь”. А сам худ, почернел даже и отдышка у него.
Я говорю: “У меня туалет совсем негодный, переделай-ка ты мне его в комнатку, чтобы как купе, а я тебе заплачу”.
Он сразу за дело взялся. Умелый был очень. И делал всё хорошо. Верёвку для белья повесил – двадцать лет уже висит, не рвётся.
Только вижу – тяжело ему. А просто так денег дать не могу, не возьмёт.
А он работает: “Хорошая, - говорит, - у тебя будка будет. Я её тебе с туалетом совмещу:
когда столик откинешь – задвижка откроется, столик – на место, задвижка тоже.
Вот это – да! Ну, и голова! И как это человек с такой головой и руками пропасть мог…
А он всё работает. Уже и фанерой всё обшил, и утеплитель проложил.
- Ещё, - говорит, - окошечко бы сделать.
Купили мы ему в Мурлене комплект. Два в одном. Там и рама, и стекло – в одной упаковке.
Открыл и говорит: “ Ну, раму-то я подправлю, а стекло какое-то странное” – и протягивает два прозрачных канцелярских файла”.
- Ну, пока ничего, приделаю, чтоб не заливало.
Полез куда-то на крышу. Это после двух-то инфарктов. А кто же, если не он?
Тут смотрю, Рафик подходит, он оказывается все годы, что мы не виделись, в тюрьме сидел. Тоже без работы, без денег. Схватил он кисть, краску и начал будку, ещё недостроенную, размалёвывать. Помазал немного и записочку кому-то написал и бросил, а я, конечно, не этично это, взяла да прочитала: “Я рассчитываю за эту работу шесть тысяч получить”.
Ничего себе, думаю, ничего почти не сделал, а деньги ждёт. Это же, сколько я тогда должна Брату заплатить?
А тут ещё один помощник. “Я вам помогал со строительными материалами. Так вы это, того, не забудьте рассчитаться”.

Вдова Толмачёва

Как страшно помирать, Господи. Нырнуть в холодное озеро Хуторское, из-за того, что вода светлая, не нагревается, страшно. А нырнуть, не вынырнуть, захлебнуться, задохнуться, замереть, замёрзнуть. Потом шагнёшь и безумица Мера Преизбыточная из города Апатиты оставит записку возле входной двери, ты куда дел мои коряги? Припахала, островная библиотека переезжает из монастыря в музей, она выпросила у Ма сосновые комли причудливой формы, говорит, буду оформлять свою козлятню, сейчас в Филиппову пустынь за святой водой, потом на соборованье, а ты давай, работай. Видно, не у того сарая оставил. Потом колбасу из кухни собако-кошка утащила, я полчаса решал, покупать или нет, решил, что заслужил, пока дотащил комли. Оставила два кусочка, видно спугнули, вместе с пакетом исчезла. Валокардиныч Серёжа Фарафонов дверь в прихожую оставил открытой. Я ничего не сказал Валокардинычихе, потому что ей на сегодня хватит, на валокардине, говорит, спокойная как танк в воде, сегодня сражалась, а заявление в милицию писать не стала. Я подумал, может в форточку проникла, а потом подумал, прямо как я.
В последнее время дружу только с такими. Ма, которая плачет всё время, что у неё чувство жертвы и этим пользуются люди, пьющие и прихожане. Седуксеныч, который приходит к мэру и говорит, Акакий Акакиевич, не продавайте остров. Ему отвечают, хорошо, отойдите. Валокардинычиха, которая боится бояться. По посёлку бегают собаки наперегонки с машиной и мотоциклом. Это значит, в транспорте хозяин. В лес, из леса, на рыбалку, с рыбалки. 5, 10, 15, 20 километров. На севере любят животных. Они отвечают тем же. Питаются не колбасою. Прожить легче. 9 месяцев зима, и остров отрезан от мира. Чагыч шепчет молитву про чувство меры. Вера Верная всё понимает, но ничего сделать не может. У многих пар вместо детей кошки и собаки. А людей они не очень любят. Мария сказала, они бездетны. Вдова Толмачёва, вокруг как вода озера Хуторского - муж полковник Стукачёв покойный.

RSS-материал