СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

Жили-были старик со старухой. Бытовуха, конечно, хреновая. Бесконечно рубить дрова или забрасывать промерзший уголь в печку - не для всякого старика по силам. Но у него как-то выходило. Ну, так бы и жили, до тех пор, пока старый дурак не спросил у своей жены: с кем она спала в своей молодости. Старуха, как умница, ответила: «А ты че, я не знаю, с какими ты бабами трахался в нашей деревне?!» Ну, дал он ей в морду, как положено, и пошел выть на луну. Поплевавшись на завалинке, он, естественно, пошел к своей старой подруге через дорогу за самогонкой и утешением. Самогонка, конечно, была, но к себе она его не допустила и выгнала вон. Вернувшись на завалинку старик начал мудро рассуждать: «Ну да ладно! Старуху по глупости обидел. Баб в деревне я трахал, а она мне изменяла – жизнь есть жизнь - не мне судить!» Тогда он задал себе второй, тоже простой вопрос: «А кому судить?»
....Пыль на дороге. Когда идешь по ней, то ты не задумываешься о таких мелочах. Ну, пыль, так пыль! Старик тащился по дороге со своей клюкой, сам не зная куда. Но поскольку он все-таки был не самый последний человек в деревне, то он приперся на вокзал. Вокзал – поезд в никуда. Поэтому он и поехал туда.
Девочка бежит по полю. Она счастлива. Да пусть она себе бежит! Она смеется. И я вместе с ней смеюсь. Я ее люблю и плачу – плачу о том, что ее ожидает - она же моя мама. Я кладу свою голову на ее грудь и плачу вместе с ней, свернувшись в калачик, как в ее утробе - она меня гладит по головке и говорит – моя мама - «Дурак ты старый! Простые истины, а не знаешь!»

На рынке, где живописное изобилие фруктов и овощей, где весёлые кавказцы ласково предлагают свой товар, где огромные туши висят на жёстких крюках, а в бассейне плещется живая рыба, и раки, настоящие раки, стучат тяжёлыми клешнями в стеклянную стенку, стоял абсолютно пьяный мужик в спущенных, без ремня, штанах и необычайно грязном пиджаке. Он орал истошным голосом, краснел лицом и махал кулаками: "Россию не трожь! Не позволю Россию трогать!"
Люди обходили пьяного стороной, а он всё спорил и ругался с кем-то невидимым: "Я за Россию! Не трожь!"
И улыбались, ухмылялись кавказцы в свои шикарные усы, а женщины отводили глаза и смеялись в уголки платочков: "Ишь как разошёлся, да кто же её тронет!"
"Ты сам не упади-то,- посочувствовал старичок,- ведь едва на ногах стоишь! Иди домой! Далеко ли дом твой?"
"Мой дом Россия! - бодро крикнул мужик и побрёл среди рядов, походя подцепил с прилавка яблоко и сунул его в карман: "Ребёнку!" - отрапортовал он возмущённому продавцу.
"Попробуй огурчик, видишь какой крепенький," - запела толстенная торговка из отдела солений, прикрывая пышной грудью остальной свой товар. "О! Наш человек!"- пьяный прихватил огурец и громко, чавкая пошёл на выход, на свежий воздух, ко всеобщей радости и облегчению.

Однажды мы с Семой (моим начальником) на работу от метро Киевская шли, а там на Можайском валу светофор сломался. Но мы сначала не знали, что он сломался и стояли ждали зеленый, чтобы перейти. Но сигнала все нет и нет. Я уже собираюсь перебегать, а Сема меня за руку держит. Говорит: «Если нарушишь правила дорожного движения, то я тебя с работы уволю или отправлю в отпуск без содержания». Я, конечно, порыпался, но что делать, если начальник говорит, что уволит, тут уж не до свистулек.
Через час я заорал: «Посмотри Сема, немецкая душонка, ничего же не происходит. Это светофор сломался. Чего стоять просто так на улице под снегом и морозом? Мы же погибнем». Но на Сему это никак не подействовало. Поглубже он зарылся в свой мохеровый шарф и шапку на голове рукой поправил, чтобы холодно не было.
Стал я замерзать и запел удалую песню. Про казачество и Дон, потому что у меня папа с Кубани, а потом изловчился и вырвался из рук Семы и перебежал дорогу, а Сема еще стоял пять часов, пока техники на Газели не приехали.
Пришел Сема и меня с работы уволил, но и его Президент не пощадила. За шестичасовой прогул выгнала на улицу без компенсации. Но Сему начальники любят. Взяли его руководителем отдела технической поддержки в Главк.

— А я с Б. разговаривала, — сказала мне жена и взяла многозначительную паузу.
— О! — проокал я в ответ.
— Знаешь, Б. меня спрашивал, правда ли, что ты лучший журналист Москвы, победитель конкурса «Последняя надежда 1998 года», а сам Фил Донахью, когда прилетал в Москву, с трапа потребовал тебя и ты его не принял.
— О, о, — дважды проокал я.
— Б. также интересовался твоим переводом «Витязя в тигровой шкуре» на суахили в адаптации для свисто-щелкающих диалектов и был абсолютно уверен, что ты fluent спикаешь на 37 языках.
— О, о, о.
— А еще мне поведали, милый, что ты однажды за ночь лишил невинности тринадцать девственниц, обесчестил семерых мальчиков, завалил трех работников милиции и не пожалел молочного медвежонка.
— Дорогая, а Б. случайно с Г. не общался?
— Да, милый, Б случайно с Г. общался.
— Дорогая, а Г. для Б. пел, играл, танцевал, рисовал, стихи читал?
— Да, милый, Г. для Б. пел, играл, танцевал, рисовал, стихи читал.
— О, о, о, о, — четырежды проокал я. — Безусловно, я лучший журналист Москвы, победитель конкурса «Последняя надежда 1998 года», сам Фил Донахью, когда прилетал в Москву, с трапа потребовал меня и я его не принял, это мой перевод «Витязя в тигровой шкуре» на суахили в адаптации для свисто-щелкающих диалектов, это я fluent спикаю на 37 языках; и уж тем более я однажды за ночь лишил невинности тринадцать девственниц, обесчестил семерых мальчиков, завалил трех работников милиции и не пожалел молочного медвежонка.
— О, о, о, о, о, о, о, о! — восемь раз проокала жена.