СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

Этот шикарный с мраморными колоннами дом перестроили из хрущевской пятиэтажки. Юркие, почерневшие от пота и работы таджики обнесли его на расстоянии четырех метров крашеными железными разборными лесами. Около лесов землеройные машины вертикально вгрызались в землю, куда потом, в развороченные ямы японские желтоглазые краны опускали грубую, ячеистую арматуру. Ямы таджики залили бетоном. Получился фундамент. На нем воздвигли новые стены, так, что дворик сократился в два раза.
При всем при этом жильцов хрущевки не переселяли, и все работы происходили на глазах изумленной публики. Когда же сверху добавили три сверкающих на солнце стеклянных этажа, так что поднять глаза вверх стало невозможно, жильцы опешили. По утрам они выходили на работу и оборачивались к дому лицом, чтобы посмотреть, как горит в лучах розового рассветного солнца крыша, как радостно цветут растения в оранжерее на последнем, ближнем к небу этаже, как по зеленым плоскостям прозрачного стекла прыгают солнечные зайчики.
На всех трех верхних этажах поселился Армен с женой Тамарой и четырьмя стремительными ребятишками. Армен любил ходить по оранжерее, брать в руки желтые абхазские шершавые мандарины и тыкать ими в стекло. Все говорили: «Армен чудит, он просто старый смешной сапожник из Еревана, дорвавшийся до государственных денег».
Однажды семья выходила из лифта. Армен шел впереди. Когда он выбрался на крыльцо, набрал в грудь прохладного ноябрьского воздуха, то понял, что сейчас умрет, - и от этой то ли мысли, то ли чувства ощутил невыносимую хрупкость всего живого. Все эти камни, тротуары, асфальт лежали и будут лежать до скончания мира, а эта вот серая, блохастая кошка, ее одноглазый задрипанный котенок, он сам, Армен, и его жена и его дети умрут. Не в один день, но умрут, - и такая любовь посетила Армена что он схватился за сердце и стал оглядывать двор, ничего не боясь и будучи готовым к любому исходу.

Родительское собрание , второй класс, третья четверть, элитная школа.
Учительница, весьма пожилая, старой закалки, с необъятным бюстом, сидит, строго, даже обиженно поджав губы. Мама-активистка, временно не работающая, в прошлом юрист, говорит страстно:"Дорогие родители! Сегодня от вашего взвешенного решения будет зависеть чистота рядов нашего 2 А класса. Обсуждается поведение некоего Котёночкина, на мой взгляд, несовместимое с учёбой в английской школе. Резолюция, которую я вам зачитаю, завтра ляжет на стол к директору". Молодая мама Котёночкина сморкается в платочек. Учительница ещё крепче сжимает губы.
Мама-юрист читает. "Ученик Котёночкин приобрёл в школьном буфете колбасное изделие, в дальнейшем именуемое сосиской, во время перемены зажал сосиску между ног,в такой позе прыгал по всему классу, затем стал совершать возвратно-поступательные движения, направленные в сторону учителя. Мы, родители учеников 2 А класса, просим избавить наших детей от этого безнравственного мальчика".
Учительница молча кивает, мама хулигана плачет навзрыд. Родители сидят, открыв рты, и только папа одной девочки, водитель Большого Начальника, начинает громко ржать, потом спохватываться и замолкает.
1 сентября следующего учебного года бедный Котёночкин в списках учеников 3 А классе не числился. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Сиртаки

Moderato, accelerando

Резкий удар в бок. Печень. Напоминает, что на часах 21 час 57 минут 00 секунд. В очереди за амброзией передо мной двое: Горгона с полудохлыми змеями на голове и какой-то гунн у кассы. В десять водку продавать перестанут, у меня три минуты. Гунн в разных сочетаниях употребляет все три знакомых ему русских слова, но никак не может объяснить продавщице, что пришел за хлебом. Если я его убью, меня, конечно, оправдают. Но тогда я не успею купить водки. Пусть живет.
21.57.20. Тень орла заслоняет мутный закат над Северным Бутово. Это по мою печень. Сердце трепыхается в правом боку. Взрываюсь:
- Милая! Дайте ему батон и половинку черного! Уже без трех минут!
- Вы по-ихнему понимаете? – продавщица, утомленная толерантностью и переизбытком конфессий, подозрительно машет на меня ресничками, осыпая тушью прилавок.
21.57.40. Озирающийся, но довольный гунн, сопровождаемый шлейфом противоречивых запахов, удаляется. К прилавку подплывает бесформенная Горгона. Эта проторчит вечность. Я уже готов упасть на колени:
- Женщина! Дорогая моя! Без трех минут! Я же не успею! Пропустите! Умоляю вас!
- Вам, синякам, только б зенки залить! – завелась мгновенно, будто ждала. Даже змеи на голове проснулись и шевелятся.
21.58.00. Бутовский магазин – восьмое чудо света, торгующее всем: от алкоголя до удобрений, содрогается. Сизиф, по паспорту Сигизмунд Зигфридович, обреченный бесконечно толкать свою «Ладу-Калину» вручную, с грохотом упирает это беспородное чудище в ближайшее дерево и сливает свою скорбь с моей.
- За каким я поехал на машине! – фраза из ежевечернего ритуала вечная, как вселенная.
- Без двух минут, Сизиф! – я мысленно курю с ним последнюю папиросу на двоих перед казнью.
21.58.20. Орел садится на толстую ветку у крыльца магазина, улыбается:
- Без двух минут, Прометей…- перелетает на кассовый аппарат, делает вид, что чистит перья.
21.58.35.

У Люды постоянно текла кровь из носа. В свои три года она бегала и резвилась, падала с качелей, таскала котят и щенков, прыгала с крыши беседки, но от всего этого кровь не текла, а вот непонятно отчего – текла. И вот уже розовые сопли свисают до пола, красные горошины утыкали пол, а сама внучка ревет и держится за нос.
Первым одну странную закономерность заметил дедушка. Он утверждал, что в отсутствии некоторых предметов кровь у Люды не течет. Вот не было у деда Севы телевизора, и любила у него бывать внучка. А у родителей зомбоящик. Там постоянно течет кровь у Люды.
Стали проверять на различных объектах: радио, телевизор, мамины духи, папина электробритва, прокисшее молоко, не вовремя вынесенное ведро, использованный презерватив в подъезде, смердящая помойка – все это вызывало у малолетней внучки кровотечения.
Все бы так и гадали, в чем причина, если бы приехавший дядя Коля не сказал: «Она их по запаху чувствует. Где запах – дрянь, там кровь и течет».
Стали проверять, выносить подозрительные предметы, а потом уже и Люда подросла, объяснила.
— Вы видите и слышите, а я на запах.
С такой девочкой были одни проблемы. Она не могла ездить в метро, она с трудом летала в самолетах и поездах, ей нельзя было заходить в грязные и потасканные подъезды, она боялась парфюмерных магазинов, не любила мясные рынки и овощебазы, Люберецкую свалку и микрорайон Капотня с вечно дымящей трубой нефтеперерабатывающего завода.
Люда могла подойти к человеку и сказать, что он не мылся два дня, или пожилой, заслуженной женщине запретить пользоваться духами и мылом разных фирм.
Когда Люда подросла, родственники стали посылать ее в магазин за покупками. Никто не мог так легко и непринужденно разбираться в качестве продуктов, как она. Она могла заявить молочнице, показывая пальцем на свежее молоко, что ее товар позавчерашний и скиснет уже к концу сегодняшнего дня.
Еще Люда могла по запаху определить, кто был в квартире и кто трогал ее игрушки и брал с полки книжки.