СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

Мы сидели с Владимиром Ивановичем на подоконнике подъезда какого-то сталинского дома в центре Москвы и курили, сплевывая на бетонные плиты.
Последнее время нас просто задолбали кредиторы. Приходили с утра до вечера в офис и требовали деньги, которые мы вложили в государственные облигации, но по ним наступил дефолт, вот и растворилось всё.
Больше всего доставалось Владимиру Ивановичу, президенту. Менты, у которых мы тоже брали деньги, сажали в КПЗ, а бандиты (мы их общак пускали в оборот) били бейсбольными битами по пальцам, отчего руки пухли и краснели, так что невозможно было сжимать ладонь и нести дипломат.
Меня, хоть я генеральный директор, никто не трогал. Мне было двадцать три года, и никто не верил, что в таком возрасте можно что-то своровать самостоятельно.
— Самое главное, — вдруг сказал ВИ, потирая красные руки, — сжечь все бумаги: договоры, сделки, контракты.
Повернулся в мою сторону и добавил:
— Выйдем - ты налево, а я направо. Пойдут за мной, а ты в офис.
Не знаю, пошел ли кто за нами, но я спокойно направился в офис: поднялся на третий этаж, открыл железную дверь тяжелым овальным ключом и приблизился к несгораемому шкафу с папками.
Казалось, что в офисе никого не было, но когда я стал складывать договоры в прихваченный в подсобке мешок, кто-то положил мне руку на плечо.
Это оказалась Тамара Ипатьевна в своей бордовой вязаной шали. Последний раз мы виделись перед дефолтом в тире, где главная бухгалтерша из мелкашки выбила больше всех. Теперь она стояла и смотрела на меня, потому что не хотела, чтобы я сжег бумаги. За утерю бухгалтерии уголовную ответственность несла она, а я не нес, и ВИ не нес.
Когда я набил полный мешок, она загородила проход, и я попросил:
— Не загораживайте, пожалуйста, проход, Тамара Ипатьевна, — но она схватила мешок и стала вырывать его у меня, а я сопротивлялся.

ВСЁ ЭТО БЫЛО БЫ СМЕШНО

Геннадий Литвинцев

ДИВАН МАНДЕЛЬШТАМА

Сам того не желая, Осип Мандельштам подарил воронежцам литературный праздник – отмечать даты его ссылки. Здесь, в Воронеже, он прожил подневольно с женой четыре года, написал несколько стихотворений, на мой взгляд, вымученных и безвдохновенных. Установилось начинать праздник с возложения цветов к памятнику, продолжать пешей экскурсией желающих на улицы Энгельса и Швейников, где обитал поэт, и завершать чтением стихов в каком-нибудь клубе.
На этот раз в число мероприятий включили поездку в Задонск, где в ссыльную бытность супруги, бывало, снимали дачу на лето. Огромный автобус едва вместил участников праздника – наших и иностранных поэтоведов, поэтоманов и просто поэтов, сценаристов и журналистов. Многие экстравагантно одеты, есть с трубками в зубах, один импозантный господин с тростью.
Невидный сельский домик в Задонске аж присел от удивления перед свалившейся публикой. Люди с фото- и кинокамерами, блокнотами, сумками заполнили дворик, крыльцо, сени. Нынешняя хозяйка, похоже, ведать не ведавшая о знаменитом постояльце, теряется от непрошенного внимания к своей скромной усадьбе. Показывать ей особенно нечего, рассказывать тоже. А гости всё мнутся, ждут и ждут чего-то, как будто вот-вот из-за яблонь и вишен в саду должен показаться сам Осип Эмильевич. Или кто-нибудь сотворит фокус публичного обнаружения на чердаке неведомой до сих пор его тетрадки со стихами.
Ожидание чудесного затягивается, и экзальтированная публика начинает мало-помалу просачиваться со двора в сад. И там обнаруживает под деревьями реликтовый диван, обитый цветастой клеенкой. Произведение послевоенных лет, пыльное и крепко потертое, под настроение выглядит почти музейно. Все смотрят на него с интересом.
- Хозяйка говорит, что на этом диване Мандельштам любил полеживать в саду в знойный день, - небрежно кидает вдруг один из журналистов, местный болтун и пройдоха.

Клара Рудольфовна за лето 123 раза покаталась с внучкой на велосипеде, искупала её 23 раза в озере и 8 раз в реке(лето было сырое, гнилое какое-то лето), сварила 45 банок различного варенья, везде наклеечки пришпилила: точная дата изготовления и состав. Всё это было страдательно записано в толстую канцелярскую книгу. Ни дня без строчки, как говорится. Клара всю жизнь боролась с распадом, с хаосом, пытавшимся растащить, развалить на части её жизнь. Муж - гуляка и выпивоха, бабник отчаянный, дочка - тусовщица-художница, но талант, говорят, есть, да и картины хорошо продаются, ребёнка родила, ей подбросила. В квартире вечный беспорядок: краски, холсты, пустые бутылки, растворитель какой-то вонючий проливается, тапки старые из-под диванов вылезают, будто тараканы, и кот, мерзавец, обои обдирает. Уж внучку-то по-своему воспитает, ни минуты простоя, ни часа без дела...
И вот муж, бабник этот и эгоист (впрочем, большой начальник, отличный организатор и семьи кормилец), обезножел в результате болезни и оказался в полной власти жены. Вот тут-то она и обрушила на него всю свою страсть и любовь к порядку. Ровно в 8 подъём, туалет, завтрак, процедуры. В 2 обед, в 6 ужин, белки, жиры и углеводы - всё по правилам, на кружевной скатерти подавалось, чистая рубашка (проглаживаем с обеих сторон) и график проветривания на стене. Уходит, дверь на замок, ключ - соседке. У нас не забалуешь, о водке забудь, и 4 сигареты в день (это уступка временная), чай без сахара, три куска хлеба и никакого холестерина. И что же вы думаете? Как ни придёт домой (а ей часто отлучаться приходилось, ведь и дом и внучка на ней), так вот, открывает только входную дверь - уже по голосу, движениям понимает: выпил муж, и прилично выпил. Как, где достал, непонятно. Сидит в кресле и голубыми глазами на неё смотрит, улыбкой младенца одаривает. Через месяц выследила-таки охальника: бывший водитель ему водку в полиэтиленовом мешке на верёвке через окно передавал. Вот ведь мужская солидарность! Куда тут денешься.

— Что ж у тебя прожектор не горит, — сказал нам лейтенант и послал меня за угольком.
— Беги, Дуня, скорее, а то сейчас начнут, — прокричал вслед из-за баранки мне Петя и улыбнулся.
Костры жгли на второй линии, и я накинула шинель, хотя стоял апрель, и было не холодно, но по ночам на лужах намерзал хрупкий последний ледок.
Когда я уже подходила к костру, то там, сзади, у Зееловских высот, прожектора осветили небо, и ночь засверкала, как в театре, как у бабки в Архангельске во время северного сияния.
А потом с того берега Одера немецкие батареи стали прямой наводкой бить по прожекторам, и, наверное, уголёк был уже ни к чему, но я вытащила его из костра, растолкав двух гревшихся интендантов, и побежала к машине. Два раза я спотыкалась, а однажды уголек выпал у меня из брезентовой рукавицы и упал на землю. Я наклонилась и нашла его в первой малосильной траве, еще не зеленой, но уже свежей.
У машины была воронка, а сама она валялась перевернутая. Лейтенант лежал с вывороченным лицом возле переднего колеса, опрокинувшись на землю. В левой руке он крепко сжимал свой любимый трофейный Вальтер.
Я стояла и повторяла: «Петя, где Петя Петров». Пети нигде не было, но потом я увидела его в десяти метрах в кустах без сознания, но сердце билось.
Я взвалила Петю на спину и потащила в лазарет, который тоже разбомбило. Тогда сестры сказали, что отвезут его в Лодзь, в польский госпиталь.
Я положила Петрова на подводу и в карман гимнастерки засунула бумажку: «Егорьевский район, деревня Медвежий угол, Дуня Климова», а сама пошла обратно в дивизион, но все сто прожекторов были уничтожены.
Я села у нашей машины и облокотилась о помятую дверь. Так и сидела часа четыре, пока не пришли из тыла и не сказали, куда идти.