СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

Вот уже два года Олимпиада Ивановна Мишина тщится написать хороший рассказ. Зачем это ей надо – понять совершенно невозможно. Скорее всего, это связано с тем, что, как и у всех женщин, нет, скажем так, у большинства, зачем же всех обижать, развитие речевых центров у неё развито сильнее прочих. Но так как поговорить ну совершенно не с кем: на работе перед ней комп, дома – комп, по дороге на работу и с работы – ридер, муж – учёный, невестка – интроверт, сын при невестке, внуки – ну, это отдельный сюжет, вот она и выговаривается на бумаге. Знаете, такая психотерапия. Сядет в уголочке - и царапает, царапает.…

Только однажды показалось ей, что уголочек её уж слишком тесен, мысли развернуться негде, и решила она подыскать себе с мужем квартирку. Чтоб только с мужем, он-то много места не занимает. Сидит тоже в уголочке, противоположном, слева от двери и тоже наедине с компом.
Конечно, я бы на её месте занялась внуками, внучками или подумала о своей душе, как никак седьмой десяток разменяла. В конце концов, могла бы, как её покойная свекровь, вышивать или вязать салфеточки. Но ни одна из этих отдушин её почему-то не привлекала.
Книжечки, бумажки, буковки. Нет, если бы она с детства или с юности.… Хотя, если уж начистоту, Олимпиада всегда была книжницей. Нет, лыжи она тоже любила и, так же, как героиня того полудетского стишка, написанного нестареющим поэтом, была почти из девятнадцатого века. Конечно, двадцатый тоже отпечатался пионерским галстуком, партийными и профсоюзными собраниями, длинными очередями и коммунальными квартирами. Но девятнадцатый с Татьянами, Еленами, Машеньками засел так прочно, что казалась себе Олимпиада вороной беловатой.
Думаю, так оно и было, и все её печали были связаны именно с тем, что разошлась она со своим временем лет на двести. Она же полагала, что ей просто не хватает квадратных метров. И, действительно, вещи наступали на неё: то из гардероба вываливались тряпки, то гремели в кухонном столе кастрюльки, вырываясь на свободу.

Сперва все решили: псих. Ходит вокруг дома, и ходит. Но – тихий, и ладно. Пусть себе ходит. Мало ли чудаков на свете.
А все-таки – странный.
Тощий, сухой, скованный, шагает на длинных прямых ногах: раз-два, раз-два, раз-два. Метроном.
Потом вдруг заметили: ходит не просто так, а все время против часовой стрелки. Всегда. Никогда не бывало иначе. Что значит – всегда, никогда? Нет, ну спать-то он ложится? Кто его знает. Мы ведь за ним не следим. Но как ни глянешь – он шагает, он на посту. Часовой в дозоре. Кто куда – а он по кругу. Почему не как все – из пункта А в пункт Б? Почему против часовой? А нипочему. Значит, ему так надо.
Странный. А кто не странный? Вот профессор-ботаник с первого этажа – обычный с виду человек, а жильцам чудно: все что-то сеет, растит, окапывает, подвязывает, прививает… Ладно бы что-нибудь полезное, а то ведь так, баловство одно. Виноград посадил под домом, тот ввысь забрался, до самой крыши, – сидит сосед-художник на пятом этаже, чай пьет на балконе под сенью виноградных листьев – радуется. Красиво ему. А соседу на втором не до лирики, ему балкон стеклить, а тут какие-то побеги. Вот нормальный мужик. Челнок, семьянин, дочка – за щекой чупа-чупс, жена-домохозяйка, по пятницам – пиво, по субботам – рыбалка. Все как положено. А пенсионерке-учительнице из пятой квартиры странно: такой перспективный был мальчик, физтех окончил, а кем стал? – скопидом, торгаш, куда катится мир, закрыться и не видеть ничего. Закрылась. Читает Брокгауза и Ефрона, никуда не ходит, прячется. Зато девушка с ДЦП из третьей квартиры не прячется – завела себе большую черную собаку и гуляет с ней с утра до вечера. Собака меланхоличная, но грубая: прет локомотивом, тащит маленькую скрюченную хозяйку на поводке, а та – ничего: ковыляет-подпрыгивает, смотрит сквозь толстые линзы на мир с интересом, на лоснящиеся собачьи бока с нежностью.

Троллейбус дрожал, пылил старым. Но был хорош кондуктором, обычно приветливым, и не надо было лезть толпой в переднюю дверь, как в Москве, что тоже было приятно.
Он проезжал там, где когда-то только пешком, потому что пройтись по Невскому – одно удовольствие. Но последнее время Олимпиада Ивановна предпочитала троллейбус. Из окна она рассматривала любимые дома, дворцы, ненавистные итальянские фасады, за которыми рушили, уничтожали, надстраивали, перекраивали на новый лад. Радовалась обновлённой Александринке, этому подарку судьбы, ради встреч с которой она и приезжала теперь в Петербург.

А когда-то этот театр был для неё просто одной из достопримечательностей, а ещё раньше… вообще ничем. Может быть, потому что она тогда ещё не родилась, или потому что родители её жили скудно и бедно или не считали нужным посвящать и просвещать своих чад.

Ленинград же начался для неё тогда, когда мальчик и девочка, жившие в соседнем доме, вынесли на площадку цветные открытки, на которых золотые фигуры отдавали свой блеск ярким струям фонтанов. Дворцы, распахнутые площади, памятники – всё отражалось в голубизне Реки, рек, каналов. А когда соседский мальчик, украдкой от сестры, сунул ей в ладонь синий многоугольничек значка, на котором опять зОлотом (казалось, там всё в сиянии), шпилем летел ввысь, рождаясь из колонн, из воздуха маленький кружевной, почти невидимый глазу кораблик, то родилась Мечта. Но Олимпиада Ивановна, которую в детстве называли Липочкой, и Мечта встретились не сразу: Липочка спешила жить, а Мечта спала в каком-то уголочке её скромных извилин.

Однако, как только Липочка обменялась кольцами с бывшим своим одноклассником и почувствовала выросшие за спиной крылья – сами себе хозяева, без родительского пригляда, то его за руку - и в Мечту. Крылья летели, стучали колёса, свадебный пирог крошился в рюкзаке. Домашние руками не махали, а всплеснули – ни кастрюли, ни шкафа, ни пальто, а туда же…

Я – душа. Душа одного человека. О нет! Не подумайте ничего! Он жив! Здоров… почти. Несчастлив? Да, несчастлив. Не сложилось у нас с ним как-то. Он сам по себе. Мается… Я – сама по себе.

Конечно, я всегда рядом. Но – не с ним… И вместе, и врозь получается.

Почему у нас так вышло? Хм. Да просто… потерял он себя. Меня, в смысле. А я… Я люблю смотреть в окно. Наблюдать за людьми, за тем, что там, в «мире», происходит. Конечно, мир этот ограничен небольшим двориком, но всё же…

Так и живу…

А он… Живёт какой-то не своей жизнью. Дом? Да – дом. Жена? Да – жена. Дети? Да – дети. Работа? Да. Нелюбимая… Мечты? Были… В прошлом.

Иногда он будто вспоминает о чём-то, подходит к окну, смотрит во двор… Задумчивый. Грустит. «Обо мне! – понимаю. – Бедный… А вдруг?.. А если?.. Вернётся?..»

Но… он отворачивается и уходит. Как всегда. И всё остаётся по-прежнему. Для него. Для меня.

Отворачиваюсь и я… Невидимые слёзы катятся по моим бледным щекам. Смотрю в окно. «А ведь не поздно ещё, – надеюсь, – не поздно…»

http://trigelanija.webstolica.ru/arhiv/dvadcat-sedmoj-nomer/vladimir-eda...