Главная

ДНЕВНИКОВАЯ ПРОЗА

Среди живых и мёртвых

Болгарский городок Добрич плыл в тягучем жарком воздухе, как вишня в меду, изнемогал в запахах цветущей липы, горячей земли и ладана. Ладан - из маленьких византийских церквей: армянской и болгарской. Ещё в воздухе едва-едва чувствовался почти неуловимый запах тлена. Или это только казалось. Под липами, во дворе армянской церкви - высечен на огромном седом камне длинный список фамилий, жертв турецкой резни...
На всех деревьях центральной липовой аллеи, где весёлые южные кафе, где нарядные жизнерадостные болгары пьют свой полуденный кофе,- портреты молодых и старых, детей, чёрные рамки, даты рождения и смерти. Так город поминает своих умерших. На каждом дереве - фотография, чёрно-белые серьёзные мертвецы смотрят, как живые пьют кофе и смеются, сидят на железных стульях, вытянув ноги, разомлев от жары. Это не сон, не фантазия сюрреалиста, это обычный день провинциального южного городка.
О мертвецах на стволах старых лип рассказала нам старенькая учительница русского языка.
Она возникла откуда-то из боковой улочки, улыбающаяся кругленькая мягкая старушка, как только моя пятилетняя дочка в очередной раз упала на горячий асфальт, немного поцарапала ногу и заплакала так громко, что, казалось, разбудила весь сонный городок.
«Нужно промыть ранку», - бывшая учительница решительно взяла мою дочь за руку и повела под кроны цветущих лип, под внимательными взглядами мертвецов, к себе, в узкий переулок.
Йода и спирта в доме не оказалась, раны в этих краях промывают душистой самодельной сливовицей. Потом эту же сливовицу пьют из крошечных рюмочек за здоровье живых, в память о мёртвых.
На прощание старушка дала нам большущий мешок черешни, вышла проводить до угла...
«Ой! Я забыла у вас свою шляпу!» - это я поняла, когда солнце начало печь голову.
«Что же, вернитесь и возьмите её. Мы пока постоим в тенёчке. Я двери никогда не запираю, идите, не стесняйтесь...»

Ficus sycomorus

Лектора звали Ганнибал. Маленький индеец из Гондураса в выгоревшей на солнце футболке и лихо заломленной набок кепке рассказывал нам о мозаиках Пафоса. Выпускник славного Университета Дружбы Народов, он когда-то давно женился на киприотке, и теперь знание русского языка обеспечивало ему надёжный заработок. Под немыслимо жарким солнцем, под невообразимо синим небом он говорил нам примерно такие простые слова: "Была одна девочка и полюбила она одного мальчика. И мальчик её любил. Девочка потеряла платочек, а мальчик подумал, что девочку съела большая кошка, леопард..." - и так далее все сладчайшие мифы Древней Греции.
Две престарелые девочки, лет пятидесяти, густо накрашенные, в коротеньких шортах на полных ногах всё время кокетливо перебивали его: "Ганнибал! Когда мы уже, наконец, поедем купаться на место Афродиты?"
"Терпение, девочки! - Ганнибал хитро улыбался и подмигивал нам, - помолодеть вы всегда успеете". Девочки смеялись и вытирали салфетками потные лица. Забавные это были создания. Они вечно терялись в толпе на набережной, догоняли нас, дожёвывая на ходу наспех зажаренные шашлыки или заигрывали со старым пузатым греком, заманивающим туристов на морские прогулки. "Девочки, не отставать! - подгонял их Ганнибал - у нас расписание!" Девочки последними забирались в автобус, шумно дышали и обмахивались платочками.
И вот заветное место, здесь по преданию Афродита вышла из пены морской, ступила на огромный чёрный камень, вот он, вон там, смотрите! И явилась миру в голубой утренней дымке. Так всё и было. Мы с Ганнибалом сели в тени огромного дерева, прислонились спиной к его древнему стволу и стали смотреть на море.
Девочки быстро стянули с себя шорты и бросились в воду.Если два раза проплывёшь вокруг камня, точно помолодеешь.
"Ганнибал! - звонко кричали они из воды юными голосами, - давай с нами".
"Я не хочу молодеть. Вот на родину я бы съездил. 20 лет дома не был. Политика, она всегда против людей. Кипр я люблю, солнце и море. И это фикус старый.

Без перевода

Книжный шкаф раскинулся на просторах квартиры, а именно в гостиной, на просторах самой холодной и самой короткой стены. Он полон книг - подавляющее большинство все-таки в русском переводе, и уж разумеется, что я читал большую часть из них.
Наступил май, затем подступил к горлу июнь, и я окончил-таки среднюю школу. Ура! Только у меня было при этом совсем мало радости - впереди несколько «единых государственных экзаменов». Сдаю - и в полном неведении прихожу получать аттестат. Английский в меру своих сил и возможностей, которые должны дотягивать до того, чтобы мне можно было поступить в лингвистический вуз. Конечно же, я буду там окружен миловидными девушками, которые вместо устройства личной жизни будут стремиться надеть мини-юбки лишь для того, чтобы понравиться старому профессору, например, на экзамене по практике перевода. Причем подавляющее большинство из них будут приезжими, а общежитие им предоставят наиболее отдаленное от здания, в котором будут читаться лекции и проходить семинары.
Какие предметы меня ожидают, я тоже уже догадываюсь - полазил по сайтам и обратил внимание на расписание. Нашу школьную англичанку Эльвиру Сергеевну тоже буду вспоминать, а может быть, иногда и приходить к ней консультироваться прямо в школу. Несмотря на то, что ей пока не больше двадцати пяти, она все-таки отдала себя служению школе, а не пошла, к примеру, в аспирантуру в том же универе. Удивительно, но все-таки я поступил.
Первого сентября я стоял на линейке как истукан. Со многими девчонками уже тогда я познакомился - вроде бы все было нормально, да и родители были ужасно рады тому, что им не придется платить за мое обучение, но меня угнетало и расстраивало лишь одно - ни одного парня кроме меня не было. В счастливое плавание, Сережа!

Он всегда говорил правду

У отца моего мужа была фамилия Стругач. Он был инвалидом войны, главным врачом небольшой медсанчасти. Известно, чем чаще всего приходится заниматься главному врачу: добывать необходимое для своей клиники. Хочешь - не хочешь, а отвечать нужно за всё. Так было раньше, в советское время, так происходит и сейчас. Добывать любыми доступными методами, чтобы всё работало, крутилось, чтобы польза людям была.
Мой свёкор иногда такой метод использовал.
Он звонил какому-нибудь начальнику, нужному снабженцу-выдвиженцу, чиновнику-кровопийце и говорил: "Я Стругач. Дошли до нас сведения, что в N-ской медсанчасти уже неделю нет запчастей для рентгеновского аппарата. Разберитесь, пока прессу не подключили".
"Мы вас любим и ценим, - начинал лебезить чиновник, - всё сделаем, не надо прессу!"
"Ну-ну!" - строго говорил мой свёкор, и, не прощаясь, клал трубку.
Был он человеком честным, ведь его действительно звали Стругач.
Дело в том, что в газете "Ленинградская правда" работал известный и влиятельный журналист Ян Стругач. Попасть на кончик его острого пера никто не желал.
Начинали чиновники шевелиться, нажимать на рычаги, ставить подписи и печати.
Глядишь, и запчасти поступали и ремонт вовремя делали.
Такие были времена.

О смерти

Опередив будильник, Юрка вбежал в комнату, выплескивая на выдохе: Папа! Папа! Умер! Он обрушился на кровать, вниз лицом. Его трясло. Я пытаюсь сесть и преодолеть пропасть между сном и явью. Явь оказывается страшнее. Не ощущаю своего тела. Гулкая пустота внутри – и только одно слово бьется с частотой пульса – бред, бред, бред… Резко встаю, чтобы восстановить собственную плоть в границах бытия. Ищу валидол, делю таблетку пополам, одну часть Юрке, другую - себе. Откуда-то издалека тянется мелодия телефонного звонка. Юрка вскакивает и бежит на звук. Я, с трудом передвигая ноги, бреду за ним. Время движется мне навстречу, не задевая. Юрка сидит на полу у окна, говорит тихо: «еще не рассвело, звезды видно… а я ему не позвонил вчера, пожелать спокойной ночи. А если бы позвонил, разве это что-нибудь изменило?»
Дом просыпался медленно, поскрипывал и похлопывал дверьми, журчал водой, шипел чайником - все повторяли привычные действия, водили щеткой по зубам и полотенцем по физиономии – но что-то изменилось.
«Говорят, в такие моменты не хочется есть. Вранье. Есть все равно хочется».
Что же ты теперь будешь делать? Ты так не хотел становиться взрослым… Юрка – друг моего сына. Его родители развелись и разъехались в разные города. И он повис между приставкой и корнем, пытаясь нащупать под ногами что-нибудь твердое… Этой твердью оказался деревянный пол нашего дома.
День разворачивался в полную силу, не желая участвовать в трагедии, солнце бесцеремонно вваливалось в окна, заполняя светом все пространство, пытаясь проникнуть в наши души, но они были задраены наглухо. Лента памяти оказалась засвеченной в большинстве кадров – те же, что отчетливо сохранились, мне не хочется монтировать в единое повествование.

100 метров

Я практически не умею плавать, потому что вырос на холодном Тихом океане. Бывает, я зайду в море, одолею метров двадцать - и назад, но однажды я побил рекорд — осилил сто метров.
В университете сказали, кто не проплывет норматива (100 м) — тот вместо игры в футбол пойдет учиться плавать в бассейн, а я не хотел идти в хлорку. К тому же в бассейне такие запахи стояли, что от них загибались все студенты и качались вышки для прыжков. Поэтому я набрался мужества, поглубже натянул резиновую шапочку, поддернул повыше плавки и прыгнул в воду. За мной потянулась вся группа № 112.
Первой дистанцию прошла Алена Сиговцева, мастер спорта по подводному плаванию, потом гимнаст Васильев ударил ладонью о стенку бассейна, далее подтянулись профорг Петя и узбечка Улюдурова, а я все плыл. Потом пошли люди попроще — отличница Ирочка, двоешник Петухов и пианист (да-да в нашей математической группе зачем-то учился пианист) Духоборов, а я все плыл. В конце концов они все вместе сели на бортик и под предводительством тренера по плаванию стали скандировать: «Слава, Слава», — или, — «да когда же ты уже потонешь, столовая закрывается». А я все плыл.
Стало смеркаться. В бассейне включили свет, на всякий случай тренер по плаванию взяла багор, чтобы меня спасать, профорг Петя схватил пенопластовый поплавок, а мастер спорта по подводному плаванию Сиговцева изготовилась спасать утопающего. Но я все плыл.
Очень тяжело пришлось на половине дистанции. Я попытался развернуться нырком, но наглотался воды и поэтому разворачивался боком, затратив на процедуру минут десять, но плыл. Все мои одногруппники приуныли, а кое-кто, не веря, что я выплыву, потянулся к выходу.

Лес

Обычно мы стремимся отдыхать именно в лес. До конца непонятно, ждет ли он нас, принимает ли и каково его соотношение с общей природой. Части ее в принципе известны, но, может быть, и не только нам одним - мы едем либо на море, либо на речку, либо же на полянку, которая иногда кажется травянистым бором, с проглядывающим из - за низеньких деревьев солнцем, жгучие лучи которого позволят нам хоть немного загореть.
Глава семьи берет машину и едет на ней вместе со всеми нами из центрального города области в городок небольшой, почти ничего не значащий на карте нашей необъятной родины. Назовем его Ч-ск. Население в Ч-ске большим образом немолодое - вся молодежь давным-давно разъехалась, а та ее часть, которая по каким-то причинам задержалась, обычно стремится к чему-то большему, более радостному, успокаивающему и вселяющему хоть какую-то надежду, и бывает в областном центре не реже двух или трех раз в неделю.
У нас в семье сразу несколько маленьких детей, причем все из них мальчики. Говорят, что именно дети способны как нельзя лучше прочувствовать природу, соприкоснуться с ней и, может быть, даже дать ей что-то свое не в плане мусора, а в плане духовного или душевного обогащения. Душа есть у человека, это всем ясно, но есть ли душа у природы и у каких-то из ее частей? Это довольно сложный вопрос, ответ на который так сразу и не найдется. Ване десятый год, и мы ездили с ним на эту любимую полянку начиная уже с того момента, как ему исполнилось полгода. Еще не умевший говорить и даже выражать то, что он хочет, жестами, он лежал и в машине вместе с мамой, и под высоким деревом, и уже был виден блеск в его глазах.

Амплуа

У каждого в жизни своё амплуа, каждый играет свою роль, написанную ВЕЛИКИМ ДРАМАТУРГОМ, генетическим кодом. Послушно скользя по ловко закрученной спирали судьбы, красиво названной кармой, мы и не подозреваем, что это всего лишь нить ДНК, раз и навсегда для нас сплетённая заботливыми родителями.

У моей бабушки было амплуа опекунши. Ей нужно было постоянно о ком-то заботиться, брать на себя чужие проблемы. То она приводила в дом кого-то кормить, то собирала все мои игрушки и отдавала детям дворников, то выносила матрасик бомжу, спавшему на нашей лестнице. Подруги у неё тоже были соответствующие: всех она опекала, всем помогала. У подруг же было амплуа мучениц и страдалиц.
Одна из таких приятельниц, математик, преподаватель вуза, имела амплуа вечно болеющей, вечно лечащейся дамы. Звали её почему-то Менделевна. Эта самая Менделевна страдала чем-то хроническим, вялотекущим, поэтому она имела все шансы дожить до глубокой старости, как, между прочим, и случилось. Лечилась она только частным образом, у известных профессоров, причём лекари навещали её только на дому. Жила мученица в коммуналке, это, конечно, было реальное мучение, приглашать туда врачей было неудобно, поэтому для визитов бабушка предложила использовать нашу трёхкомнатную квартиру.
Днём, когда все взрослые были на работе, Менделевна приходила к нам, бабушка стелила белоснежную простыню на дедушкин диван в кабинете, Менделевна ложилась, закатывала глаза и ожидала профессора.
Врачи всегда талантливо исполняли свои роли: они были вальяжны, ласковы и излучали оптимизм. У них - своё амплуа.
Меня запирали в спальне, которая отделялась от кабинета стеклянной раздвижной стеной. Стена была закрыта портьерой, там был мой наблюдательный пункт. Именно там я осваивала амплуа врача. Потому что амплуа больного мне совсем не нравилось.
Одного из профессоров звали почти, как слона, "Дембо". Он и был похож на большого умного слона с огромными ушами. Слон-гомеопат.

Чёрный любимчик

Маленькая таджичка тащит огромные коробки мусора на нашу многострадальную помойку.
Я придерживаю ей калитку. "Здравствуйте! Спасибо!"- показывает два ряда жемчужных зубов. И так каждое утро. Я гуляю с собакой, она - с мусором.
Потом она выносит на собачью площадку своего чёрного кота, гуляет с ним, как с псом. Наши собаки волнуются: непорядок. Что за дрянь такая шипящий кот? А таждичка ведёт с нами разные беседы. Мол, я кошек люблю, а это мой любимец, я с ним, как с сыном. Целует кота в плоскую хитрую морду. Собаки наши лают: "Совсем люди с ума съехали. Кошек целовать. Тьфу, гадость".
Пока прогуливают чёрного любимчика, ещё целая стая кошек сидит на окне второго этажа громко орёт. "Ревнуют!" - гордо говорит таджичка.
Я хочу рассказать ей про Маленького Мука и кошек, но пока не решаюсь.
Вчера она шла по двору и плакала: "Сбежал кот, как я без него? Это как без ребёнка".
"Вернётся, идёмте, я покажу вам подвал, где дикие коты живут, он, наверное, там гуляет".
Нашли подвал, лаз кошачий. Знакомая моя легла на землю и красавца своего зовёт. Кот морду высунул, она его - хвать, кот недоволен:лишили свободы. Всю руку ей расцарапал, нахал эдакий.
Сегодня она опять вывела его гулять на поводочке. Котяра брезгливо разгребал лапкой снег. Собаки наши была страшно возмущены. Коты на окне ревниво мяукали, раскрывая розовые пасти, скребли когтями подоконник. Их было штук пять.

Зиночка

Обычно Зиночку провожал Васька Гончар. Смешной такой рыжий пацанёнок. Ему лет двенадцать тогда исполнилось. Волосы у него были тёмно-рыжие, густые, стожком размётанным, лицо круглое-круглое, в мелких крапинках под цвет волос, и такой крепышок, и так умел, что казался настоящим мужичком. А, главное, был он смел, силён и не глуп. У Гончаров же этих четырнадцать человек детей. Это же представить себе невозможно. И отец на фронте. Мать их, Настя-цыганка, уже и тогда пожилая была, и ногу правую приволакивала, но всё у неё бегом, бегом да с прискоком.
Ей Зиночка сразу понравилась, еще, когда та первый раз в село их приехала, молодухой, но только и пожалела её тут же, ну и свекровь ей досталась.

Конурцовы были известны своим норовом, заносчивостью, а Нюрка, которая иначе как на Анну Никаноровну и не откликалась, уж так важничала, что и замуж ни за кого идти не хотела. А так как была она красоты невиданной, то барин их и помог – отвёз в Москву на ярмарку невест. Там ей отыскалась пара, нет, не как Татьяне, но знатная.
Только после того, как муж ей дом диковинный построил и чего только в него из дальних странствий ей ни навёз, она уж совсем нос задрала.

Зиночка же, невестка её, была радушной, весёлой, идёт по селу – всем кланяется. Но, говорят, хоть из семьи-то была хорошей, чуть не дворянской, а бедной. Только Никаноровна бедность презирала, а потому, как речь о Зиночке заходила, рот кривила и лицом кислилась.

RSS-материал