СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

Болгарский городок Добрич плыл в тягучем жарком воздухе, как вишня в меду, изнемогал в запахах цветущей липы, горячей земли и ладана. Ладан - из маленьких византийских церквей: армянской и болгарской. Ещё в воздухе едва-едва чувствовался почти неуловимый запах тлена. Или это только казалось. Под липами, во дворе армянской церкви - высечен на огромном седом камне длинный список фамилий, жертв турецкой резни...
На всех деревьях центральной липовой аллеи, где весёлые южные кафе, где нарядные жизнерадостные болгары пьют свой полуденный кофе,- портреты молодых и старых, детей, чёрные рамки, даты рождения и смерти. Так город поминает своих умерших. На каждом дереве - фотография, чёрно-белые серьёзные мертвецы смотрят, как живые пьют кофе и смеются, сидят на железных стульях, вытянув ноги, разомлев от жары. Это не сон, не фантазия сюрреалиста, это обычный день провинциального южного городка.
О мертвецах на стволах старых лип рассказала нам старенькая учительница русского языка.
Она возникла откуда-то из боковой улочки, улыбающаяся кругленькая мягкая старушка, как только моя пятилетняя дочка в очередной раз упала на горячий асфальт, немного поцарапала ногу и заплакала так громко, что, казалось, разбудила весь сонный городок.
«Нужно промыть ранку», - бывшая учительница решительно взяла мою дочь за руку и повела под кроны цветущих лип, под внимательными взглядами мертвецов, к себе, в узкий переулок.
Йода и спирта в доме не оказалась, раны в этих краях промывают душистой самодельной сливовицей. Потом эту же сливовицу пьют из крошечных рюмочек за здоровье живых, в память о мёртвых.
На прощание старушка дала нам большущий мешок черешни, вышла проводить до угла...
«Ой! Я забыла у вас свою шляпу!» - это я поняла, когда солнце начало печь голову.
«Что же, вернитесь и возьмите её. Мы пока постоим в тенёчке. Я двери никогда не запираю, идите, не стесняйтесь...»

Книжный шкаф раскинулся на просторах квартиры, а именно в гостиной, на просторах самой холодной и самой короткой стены. Он полон книг - подавляющее большинство все-таки в русском переводе, и уж разумеется, что я читал большую часть из них.
Наступил май, затем подступил к горлу июнь, и я окончил-таки среднюю школу. Ура! Только у меня было при этом совсем мало радости - впереди несколько «единых государственных экзаменов». Сдаю - и в полном неведении прихожу получать аттестат. Английский в меру своих сил и возможностей, которые должны дотягивать до того, чтобы мне можно было поступить в лингвистический вуз. Конечно же, я буду там окружен миловидными девушками, которые вместо устройства личной жизни будут стремиться надеть мини-юбки лишь для того, чтобы понравиться старому профессору, например, на экзамене по практике перевода. Причем подавляющее большинство из них будут приезжими, а общежитие им предоставят наиболее отдаленное от здания, в котором будут читаться лекции и проходить семинары.
Какие предметы меня ожидают, я тоже уже догадываюсь - полазил по сайтам и обратил внимание на расписание. Нашу школьную англичанку Эльвиру Сергеевну тоже буду вспоминать, а может быть, иногда и приходить к ней консультироваться прямо в школу. Несмотря на то, что ей пока не больше двадцати пяти, она все-таки отдала себя служению школе, а не пошла, к примеру, в аспирантуру в том же универе. Удивительно, но все-таки я поступил.
Первого сентября я стоял на линейке как истукан. Со многими девчонками уже тогда я познакомился - вроде бы все было нормально, да и родители были ужасно рады тому, что им не придется платить за мое обучение, но меня угнетало и расстраивало лишь одно - ни одного парня кроме меня не было. В счастливое плавание, Сережа!

Опередив будильник, Юрка вбежал в комнату, выплескивая на выдохе: Папа! Папа! Умер! Он обрушился на кровать, вниз лицом. Его трясло. Я пытаюсь сесть и преодолеть пропасть между сном и явью. Явь оказывается страшнее. Не ощущаю своего тела. Гулкая пустота внутри – и только одно слово бьется с частотой пульса – бред, бред, бред… Резко встаю, чтобы восстановить собственную плоть в границах бытия. Ищу валидол, делю таблетку пополам, одну часть Юрке, другую - себе. Откуда-то издалека тянется мелодия телефонного звонка. Юрка вскакивает и бежит на звук. Я, с трудом передвигая ноги, бреду за ним. Время движется мне навстречу, не задевая. Юрка сидит на полу у окна, говорит тихо: «еще не рассвело, звезды видно… а я ему не позвонил вчера, пожелать спокойной ночи. А если бы позвонил, разве это что-нибудь изменило?»
Дом просыпался медленно, поскрипывал и похлопывал дверьми, журчал водой, шипел чайником - все повторяли привычные действия, водили щеткой по зубам и полотенцем по физиономии – но что-то изменилось.
«Говорят, в такие моменты не хочется есть. Вранье. Есть все равно хочется».
Что же ты теперь будешь делать? Ты так не хотел становиться взрослым… Юрка – друг моего сына. Его родители развелись и разъехались в разные города. И он повис между приставкой и корнем, пытаясь нащупать под ногами что-нибудь твердое… Этой твердью оказался деревянный пол нашего дома.
День разворачивался в полную силу, не желая участвовать в трагедии, солнце бесцеремонно вваливалось в окна, заполняя светом все пространство, пытаясь проникнуть в наши души, но они были задраены наглухо. Лента памяти оказалась засвеченной в большинстве кадров – те же, что отчетливо сохранились, мне не хочется монтировать в единое повествование.

Обычно мы стремимся отдыхать именно в лес. До конца непонятно, ждет ли он нас, принимает ли и каково его соотношение с общей природой. Части ее в принципе известны, но, может быть, и не только нам одним - мы едем либо на море, либо на речку, либо же на полянку, которая иногда кажется травянистым бором, с проглядывающим из - за низеньких деревьев солнцем, жгучие лучи которого позволят нам хоть немного загореть.
Глава семьи берет машину и едет на ней вместе со всеми нами из центрального города области в городок небольшой, почти ничего не значащий на карте нашей необъятной родины. Назовем его Ч-ск. Население в Ч-ске большим образом немолодое - вся молодежь давным-давно разъехалась, а та ее часть, которая по каким-то причинам задержалась, обычно стремится к чему-то большему, более радостному, успокаивающему и вселяющему хоть какую-то надежду, и бывает в областном центре не реже двух или трех раз в неделю.
У нас в семье сразу несколько маленьких детей, причем все из них мальчики. Говорят, что именно дети способны как нельзя лучше прочувствовать природу, соприкоснуться с ней и, может быть, даже дать ей что-то свое не в плане мусора, а в плане духовного или душевного обогащения. Душа есть у человека, это всем ясно, но есть ли душа у природы и у каких-то из ее частей? Это довольно сложный вопрос, ответ на который так сразу и не найдется. Ване десятый год, и мы ездили с ним на эту любимую полянку начиная уже с того момента, как ему исполнилось полгода. Еще не умевший говорить и даже выражать то, что он хочет, жестами, он лежал и в машине вместе с мамой, и под высоким деревом, и уже был виден блеск в его глазах.