Главная

КРИТИКА

Художественная проза

Ещё царствие небесное похоже на горчичное семя.

Стало полегче, потому что появился свой форпост, с солдатами, с невестами, с коровами. Так было, в 89 появилась своя семья, в 99 появился свой дом, в 2009 появилось своё искусство. Всё это вместе можно было бы назвать своя земля, но, можете представить, как тяжело было отодвигать темноту и тишину, что на это ушло 30 лет, жизнь поколения.

Страну не удалось спасти, потому что все люди прятались за себя от себя. Фарисеи и книжники поймали на 3 искушения великого инквизитора население. Искушение нищетой, что мы так больше не можем, 90-е. Искушение корыстью, что мы слепоглухонемые для благополучья, 2000-е. Искушение фарисейством, что не надо близко, 10-е.

И сразу же началось новое. Соловьёв вспоминает, когда сняли «Ассу», Б.Г. сказал, начинается новая стагнация. Б.Г. умница, но этого мало. Надо иметь мужество на соплях перестаивать. Я хочу сказать, что 90-е, к которым так рвались 3 советских поколения 100000007 закланных в жертву, обернулись всё той же лакейщиной. Коммунизм строится в мозгах, если арестовали соседа, а меня не тронули, то это коммунизм. Вот и весь Фрейд.

Художественная проза хороша тем, что она перестаивает на соплях. Я просто рассказываю про себя, а на самом деле я спасаю страну, всё, что осталось от неё, последний театр, в котором играют как одна семья 100000007 закланных в жертву провела через эвтаназию, обнажёнку, звезду, а плачут зрители.

А нам уже видна новая тоска, потому что мы на земле, в открытом ледяном космосе, а не с той стороны в снах. Ну и что, зато потом будешь рассказывать, захлёбываясь, как дети ещё помнят, соткуда они пришли. Как маленькая девочка возле «Спара» в Мытищах оглядывалась на бабушку, что - смотри, иду, сама. О, Господи, думал я.

Прозрение неудачника

Хотел написать обзор новых рассказов, опубликованных на сайте «Полит.ру» «Короткий рассказ», потому что мне показалось, есть очень значительные. «Мама и вождь». «Маруся». «Наедине со свёкром». «О любви». «Полёт пули на границе между сном и явью». «После бала». Но я не умею писать на тему и не хочу учиться.

Я 20 лет занимаюсь литературой, писал стихи, эссе, прозу, пьесы, не в одном жанре не добился преуспеяния и успеха, не потому что стихи были белые, эссе были богословские, рассказы были очерки, пьесы были монологи, а оттого что у меня загробный ужас тусни.

Вот этим-то мне рассказы и понравились. Меня парализует как при виде мистического чудища при виде обычного человеческого жлобства. Чтобы так себя вести, надо знать, как на самом деле. Вот рассказы про «на самом деле». Собственно, ни про что другое рассказы и быть не могут.

Но у нас же всё наоборот, герои у нас антигерои, антигерои у нас герои, а героев у нас нет. Начну с самого запомнившегося, «После бала». Я пересказал жене сюжет за ужином. Она мне тут же припомнила фильм начала 90-х с похожей фабулой. Я стал что-то говорить, что сюжет ушёл в кино, а в литературе осталось.

Вот про это другой запомнившийся рассказ, «Полёт пули на границе между сном и явью». Как вы расскажете в кино про Зенона, Чечню и марафонца, который никогда не догонит черепаху, чтобы это не была литература? Про простое юродство человека не уметь убивать. И про простое жлобство не знать себя, как в рассказе «После бала».

Про простую такую литературу, что на земле всё только начинается, а не заканчивается, как в рассказе «Полёт пули на границе между сном и явью». Про чудовищную догадку, к которой человек добирается годам к 60, что в нашей жизни грустной всё наоборот, настоящее у нас ненастоящее, ненастоящее у нас настоящее, как в рассказе «Мама и вождь».

Люблю тебя светло

Эти слова звучат в душе чарующей музыкой уже сорок лет. Именно тогда я открыла журнал с одноименной повестью В.Лихоносова и почувствовала себя по-настоящему счастливой и свободной. Потому что жил на земле человек, который нашел слова, способные передать все, что я испытывала тогда. Я была студенткой, приехала навестить своих родных, точнее, сбежала из дома, чтобы разобраться в себе, своих чувствах, не ждать с замирающим сердцем телефонного звонка. Я только что чудом выкарабкалась из тяжелой болезни. Бабушка-медик с тревогой поглядывала на моё бледное, осунувшееся лицо, круги под глазами, но ни о чём не спрашивала. Успокоилась, когда заметила, что я с нетерпением жду почтальона, по нескольку раз за утро, наведываясь к почтовому ящику. Чтобы отвлечь меня, дядя принес целую кипу толстых литературных журналов, им уже прочитанных. Вечером я открыла один из них, увидела редкое для той поры название и оторваться уже не смогла, пока не перевернула последнюю страницу. Мне хотелось разбудить всех, чтобы читать, захлёбываясь от восторга и счастья, эти удивительные строки. Какими невыразимо прекрасными показались они мне. То, что жило в душе, не находя выхода, вдруг предстало с удивительной точностью и простотой: «Может, в ту минуту, когда я думаю о тебе как о прекрасном друге, тебе кажется, что я забыл тебя, и тебе одиноко». И я терзаюсь теми же муками, и не пишу, боясь показаться навязчивой. Я понимала с первой страницы, что повесть о другом, но мне казалось, что дружба, любовь, необъяснимая внутренняя близость так связаны, что границы между ними нет. И слова незнакомого прежде автора казались услышанными где-то в глубине моей души. Я читала их, и горло перехватывало от восторга, а глаза начинали подозрительно блестеть. Господи, как точно можно выразить то, что спрятано в глубинах души или подсознания, не знаю: «иногда люди просто не могут попасть на одну и ту же волну или, уронив её, пугливо уходят в себя, потому что привыкли к осторожности.

Любите ли Вы театр?

Сегодня не о книжечках, сегодня о театре в театре, вернее о спектакле Дмитрия Крымова в Школе Драматического Искусства.
Приютил когда-то Анатолй Васильев Дмитрия, его лабораторию. Теперь вот - А. Васильев - в Париже, к великому огорчению его почитателей, а Крымов нам - в утешение, - и ставит он такие спектакли, что один другого лучше.
Вчера - "Смерть жирафа". Если кто в Москве живёт и пока ещё ногами шевелить может - бегом на Жирафа, потому что там всё наше и всё о нас. Для тех кто далеко и кто уже телом слаб или душой ленив, черкану пару строчек.

На сцене кипит чайник, электрический, со свистом.
Выходят артисты, собирают столик, на него - чашечки, сахарницу, сладости. Пакетики с чаем. Пьют. Потом из этого столика, цирковым трюком, появляется жираф. Такая непрочная конструкция, что зрители начинают за него очень переживать, только он всё равно рушится.
Вместо него - могилка. ( Догадались чья? Конечно же, советского цирка...)
Приходят проститься с жирафом родные, близкие, друзья. Каждый своё вспоминает. Монологи. Грустные, странные, трогательные, иногда не совсем понятные.
Произносят их не по актёрски, а как-то интимно, застенчиво.
А в глубине сцены, как в детстве - на натянутой простыне - тени. Они то птицу-фламинго хоронят, то рыбу - осетрину? - помните такую - в Книге о вкусной и здоровой пище? В последний путь их сопровождают то ли члены похоронной комиссии, то ли Политбюро, то ли наше теперешнее правительство - это уж самим решать, кому что ближе. Только эти птица и рыба распадаются на части и улетают.
Остаются на сцене - группкой такой - близкие Жирафа, смотрят на нас, а мы на них - через увеличительное стекло. Перед ними (и нами) проходит, круг прошёл и скрылся за кулисами, маленький жирафчик - надежда наша что ли?
Вот и всё.
Не знаю вразумительно ли я свои впечатления описала, но спектакль показался мне таким интересным, необычным, что не удержалась, не смогла с вами своими впечатлениями не поделиться...

Мысли вслух

Смотреть фильмы Феллини - все равно что входить в комнату с зеркальными стенами - ты сразу становишься многократно-повторенной частью удивительного пространства, в котором нет границ, наверно, так можно представить себе бесконечность. Чувствую, что погружаюсь в мир сомнений, страхов и раздумий, возникающих в тот момент, когда начинается странный процесс, названный творчеством. Главный герой - кинорежиссер, вызвавший из памяти на съемочную площадку всех, кто был ему когда-то дорог. "Неужели кому-нибудь будет интересен ужасный свиток твоих ошибок!.. Осколки воспоминаний, тени тех, кого ты так и не успел полюбить..." Насколько может быть правдив вымысел, насколько он зависим от действительно происходящих событий? И как тяжело ощущать свою неспособность к объективному восприятию людей, отношений, когда создается образ новой реальности, разбивающейся в конце концов о твердолобость житейской правды."Ты врешь, ты все время врешь!Ты врешь как дышишь" - вот она - благодарность просвещенного зрителя. А что делать, если по уши погруженные в пучину массовой культуры, мы вынуждены глотать пережеванные мысли, замусоленные метафоры... изгиб лебединой шеи, блеск глаз, свист ветра, шепот дождя - миллиарды когда-то стилистических открытий становятся штампами, стоит повторить их дважды... Не хотелось, чтобы обо мне подумали - что за умница, дурак! Я никоим образом не приветствую в искусстве исключительно элитарность - это как небеса обетованные - высота в реальности недостижимая... Разве не прекрасна человеческая мечта о счастье, воплощенная в сюжете Золушки и столетия спустя бередящая душу слезами Красотки на "Травиате"? Один из персонажей фильма Фелллини произносит замечательную фразу: Счастье - это когда можно говорить правду, никого не обижая.

Памяти А.Пятигорского

Совсем недавно ушел из жизни замечательный человек - философ, писатель, мыслитель, чьи высказывания были всегда неординарны, порой парадоксальны. Душа его еще с нами, если следовать православной традиции. Я знала, что он был дружен еще с одним блистательным философом, написал с ним в соавторстве книгу. Я имею в виду рано ушедшего из жизни Мераба Мамардашвили, чьи труды для меня - подлинная поэзия в прозе. Я рядовой читатель. Этих двух великих философов знаю только по книгам и статьям. И у меня ощущение, что с их уходом в мире что-то неуловимо изменилось. Они были разными по стилю, манере письма, способности выражать свои мысли, они были близки по мировосприятию, самостоятельности и независимости. Над ними не довлели сложившиеся мнения, стереотипы. Они отвергали конформизм уже своим образом жизни. Мой интерес дилетантский, я просто люблю умных, независимых людей. К таким относился А. Пятигорский. Три года назад в интервью, данном А. Желнову для Ведомостей, он высказал потрясшую меня мысль: "Век — это функция, производная вашего мышления. Это очень распространенная баланда: какой был талантливый человек, но время его сгубило. Время безмыслия наступает прежде всего из-за твоего безмыслия. Объективное время — одна из самых пошлых иллюзий, которая получает все большее распространение с конца XIX в.", - и далее, отвечая на вопрос об отношении к глобализации, высказал еще более точную формулировку, многое объясняющую в наше противоречивое время:

хочу понять

Слово "атеист" приобрело ныне негативный оттенок. Замечу, что в принадлежности к атеизму не однажды признавался нобелевский лауреат академик В. Гинзбург.
Мне вспомнилась потрясшая меня не так давно речь Биери Петера, прочитанная в Берне и опубликованная в прошлом году в журнале «Отечественные записки». Это великолепный трактат о составляющих подлинной образованности. Особенно запомнилась мысль о том, что образование разрушает метафизически тоталитарную картину жизни, в которой религия - лишь одна из форм жизни, созданных людьми. По мнению автора блестящей речи, быть образованным - значит иметь представление о многогранности мира, уважать чужую культуру, отказаться от наивного чувства собственного превосходства.
На мой взгляд, это перекликается с размышлениями глубокоуважаемого Г.Померанца, в которых он видит выход из духовного тупика в прозрачности границ между различными религиями, когда перестают использовать различия как оправдание ненависти и недоверия друг к другу. Мне кажется, что терпимость и уважение к взглядам другого, в том числе, и в вопросах веры - это еще и признак воспитанности и культуры. Хочется еще раз напомнить об этом непримиримым наставникам и "пастырям"...

Почти посмертное

Так назвал вторую тетрадку своих «недетских» стихов поэт БОРИС ЗАХОДЕР.
В 78 лет уже не кокетничают с читателем, издают то, что считают особенно важным.
Вдумайтесь, год издания первых стихов не о детях, но для будущих поколений - 1996.
То был последний год выборов, точнее, Выбора, иной вопрос, чего… Да, много чего произошло в те годы, которых ждали с такой надеждой, но не у всех хватило мужества сказать:
Века и эпохи
Друг друга сменяли,
Но,-
Что бы там скептики ни говорили,-
Воздушные замки
Стоят, как стояли. А можно точнее:
Парят, как парили!
(Воздушные замки)

Кто позволил бы напечатать это. Когда – в «решающий, определяющий, завершающий», какой там еще год пятилетки возведения очередного «воздушного замка». А сейчас перестали возводить, или они все больше рушатся, унося за собой бесчисленные жертвы?
А это, пожалуй, и сейчас рука не поднимется издать:

У нас бывало
Фею
Гнали в шею-
А ныне Бес вопит:
-Христос воскрес!

Вот это называется прогресс!
(Заметки из дневника)

А вот житейское, о любимой собаке, задевающее в душе какие-то струны, да так, что перехватывает горло.

Что же этот, собачий ты сын?
Где
Хваленая верность твоя?
Как посмел забежать ты
Один!
В отдаленные эти края.

Последние строчки обжигают предчувствием:

-Боль в груди говорит:
«Не беда.
Ты догонишь его…
Погоди…
(Памяти моего пса)

Истинный поэт не может избежать в стихах темы творчества. Вот послание из 1965 года:

Кто хочет
Честно рисовать.
Тот должен
Чем-то рисковать.
(Завет художнику)

А вот уж совсем современное, как будто написанное вчера, только давно нет поэта на этом свете. Значит, оттуда...

Чем хуже ты пишешь,
Чем хуже рисуешь-
Тем больше ты публику
Интересуешь!
(Современный совет)- Да уж куда современней!

Нынче каждый заучил,
Что любой сапожник,
Что бы, как бы ни строчил
Он уже х у д о ж н и к!
(На базаре)

О Боже, как много нам может сказать
Тот, кто двух слов не умеет связать.

Песнь большой любви

Посвящается Галине Заходер
Две маленькие тетрадки стихов, ставшие мне дороже многотомных изданий. История жизни и любви. Они должны были выйти в 1966 году. Опубликованы тридцать лет спустя. Наверное, даже любовь бывает опасна в обществе, где наглухо привыкли закрывать не только окна, но и души. Но она все равно прорвется, как бурный весенний поток, на месте которого чуть позже ярко заполыхает ковер из полевых цветов, скромных, неброских и прекрасных. Я не знала раньше этого поэта. Был известен детский писатель, легендарный переводчик бессмертного Винни-Пуха, о нём с придыханием читали лекции. Но он был далек от нас, как Джанни Родари или Корней Чуковский. Мы, первокурсники, чувствовали себя такими взрослыми, а тут говорят с восторгом о каком-то забавном медвежонке или Мухе–Цокотухе.
Я открыла первую тетрадь Листки. Подзаголовок: «Горячка рифм в семи главах, семидесяти стихотворениях». Посвящение Г.З. Сердце замерло в предчувствии чего-то необычного. Одернула себя, мало ли перечитала стихов. Вообще с юности помешалась на них:
Из предисловия:
Пусть мимолётна ты строка,
Но что, скажи, не мимолетно?
Какая глубина затягивает тебя с первой страницы, какое изящество. Сколько изыска и остроумия в оформлении. Вот «Краткое содержание»:
Шел – и встретил женщину.
Вот и всё событие.
Подумаешь, событие!
А не могу забыть её.
Господи, какая напевность, лёгкость, как походка той удивительной женщины. Прошла, а забыть невозможно!
Глава ПЕРВАЯ, добавлю от себя - Встреча.
Ничего такого
Мне не говорила,
Молча ветку сорвала,
Молча подарила
Сколько надежды, внутреннего трепета, ожидания счастья.
Веточка, веточка,
Зеленые почки!-
Может быть, оправишься,
Выгонишь листочки?..
…………………….
Но ведь должна же откликнуться, почувствовать, понять…
Веточка, веточка
Зелёные почки!
Может, приживешься,
Пустишь корешочки?

СРЕТЕНСКИЙ БУЛЬВАР И КУРСКАЯ, или две станции московского метро.

Я впервые побывала на новой станции метро, "Сретенский бульвар". Оказывается, эта станция - произведение искусства. Причем искусство это настолько настоящее, живое, дышащее, трепещущее, что непонятно, как оно сумело воплотиться и сбыться в нашем чиновном городе, где царит пафос и безобразие. Сбыться в том же метрополитене, где и станция Курская. Но чудо случилось - искусство существует, и даже в монументальном виде! Существует настолько дерзновенно, что кажется - вот придут чиновники и запретят, и разрушат, испещрят стены непристойными надписями, как на Курской.Они же не могут допустить такой свободной жизни!

Тема декора станции - бульвар, жизнь людей и деревьев. После пересадки на "Сретенском бульваре" у меня появилось чувство обретения сокровища, обогащения, силы и радости - как после удачной художественной выставки. Я не знаю фамилий художников - авторов. Но для меня не новость, что существуют прекрасные художники, как они существовали в продолжение всего темного времени - на положении крамолы. Они вышли из серебряного века, дети модерна. Тогда художники вступили во всемирный заговор - сделать мир произведением искусства, сделать прекрасным все, будь то наперсток или целый город. Но их заговор разоблачили, их запретили, прогнали, или уничтожили Ленинысталины. И страна не только одурела, но и подурнела, а попросту говоря, сделалась уродиной. И стали возводиться те станции, внешнее безобразие которых так органично сочтено с идеологической непристойностью. В целом московское метро похоже на мертвый склеп.

RSS-материал