СТУДИЯ КОРОТКОЙ ПРОЗЫ

31.1.2008

Стать

Проходил мимо… Нет, не проходил, очень хочу мимо, но никак не получается. Как бы я ни отворачивал голову, взгляд свой как бы ни отворачивал, он все возвращается и возвращается к той точке на краю страны нашей, туда, где сидит этот человек. Этот человек, что сумел распрямить спину, и очень стал такой прямоходящий раздражать окружающих, которые там, наверху, все, как один, со спиной извивающейся – за то и держат. Уговаривали пригнуться, уговаривали на людях только пригнуться, чтоб не злить всех – мол, раньше мог, чего теперь строит из себя… А он, что с прямой спиной далеко очень видно и по-другому, потому назад никак, не получится. Его сунули далеко-далеко, чтоб пропал, исчез, будто не было. А он и там есть, и место то вдруг все узнали, потому как он там есть. Обнаружилось, что далеко-далеко там, за решеткой он еще виднее, еще больше раздражает прямой своей спиной, тычет тебе в лицо, особенно когда гнешься, гнешься и убеждаешь себя, что это ради дела, что оно погибнет, если не согнуться, а вокруг тебя люди, которые без тебя никак, ради них можно и согнуться, не ради себя, ради них… И ему тычут в то самое больное место, что из-за него люди гибнут, что стоит только согнуться ему, покаяться, как все всегда делают на земле нашей, так их всех и выпустят… может быть. Всех, всех: и маму дочкину, которую дома заждались, и больного этого лечиться, и еще одного… и еще… может быть. Всех выпустят, ведь они не за себя сидят, за него. Как на душу ему такой грех брать за всех? А он свое, что согнуться не может, но умереть за них – да! Умереть с прямой спиной. Так сказал и перестал есть и пить…

Прохожу мимо, прохожу, но никак не проходится, будто там, в далеком далеко и есть теперь главная точка нашей жизни. Точка, где рождается смысл, будто выпрямившемуся человеку потом не согнуться. Не знаю, не знаю… и боязно…

12.06.2009

Государственные мысли

Проходил мимо, гляжу, опять Ходора судят: то ли заплатил не все, что украл, то ли украл не все, что заплатил, но нефть выпил всю. Всю нефть нашу, которая есть чисто самородное золото, хоть и черненькое. Я, понятно, возмущен, но также и восхищен: какую глыбу, какую матерочеловечищу земля российская рождать и вызревать назло всем умеет. Никаких нигде сомнений, кто подбивал Бухарчика красноармейских лошадей травить и корабли под откос по ночам, чтоб бедные животные – подков четыре тыщи – не увидели земли. И Герострату спички на именины, думаете, кто? Я так думаю, что и Атлантида не сама, чего ей самой-то?

Но думаю дальше и глубже, если ученым-психологам с ним поработать или просто по-человечески, чтоб проникся. Потом его под русо-туриста шифруем, туда шлем, он у них всю нефть выпивает и назад, в трубу нашу опорожняться. Деньги по-прежнему к нам толпами, а сокровища в земле родной остаются для детушек любимых и внучиков. За то ему скидка на суде, послабление на зоне и орден от родины за подвиг, чтоб в тряпице у сердца завернутый и чтоб, когда вчистую, мог его на праздник к пиджаку – пусть все Шараповы обзавидуются, по-хорошему, по-доброму, но обзавидуются!

Я думаю, что не у одного меня мысли бывают, но и у других. Неужто другие какие мысли?

06.07.2009

Издалека от Москвы

Это взгляд на процесс Ходорковского оттуда, куда слухи доходят негромко, и жизнь течет другая, нестоличная. Оттуда процесс как спектакль, в котором, говорят, положено взвешивать на весах правосудия тяжесть вины подсудимых, чтобы соотнести с ней соразмерное по закону наказание. Только сама по себе вина в нашем обществе никого всерьез не интересует – кого поймали, тот и виноват, когда опасен. Вот эту самую опасность процесс-спектакль должен обосновать, для чего и ставится: власти, начальникам, тем, кто за сценой, нужна от него лишь внешняя легитимация уже принятого ими решения об опасности подсудимых. Зал, зрители, общество должны убедиться, что судят не их, но неких ненормальных, в силу своей ненормальности опасных для всех, для общественного порядка. Успех или неуспех спектакля зависит, в первую очередь, не от качества постановки, а от того, как вообще обстоят дела за сценой и в зале. Пока и там и тут благожелательны, уверены в правильности установленного порядка, в том, что в целом все идет в правильном направлении, что жизнь пребывает под сенью позитивного тренда, спектакль воспринимается как успешный и способствует консолидации которых за сценой и которых в зале. Степень доказанности обвинений совсем не важна, как и само их содержание: вместо неуплаты налогов можно и работу на вражеские разведки сформулировать. Why not?

Меж первым и нынешним спектаклем случился кризис, который в зале породил чувство неуверенности, а за сценой – растерянности. Начальники раньше и лучше осознали, что Боливар всех не выдержит, разбились на группы, на команды и заведомо ощетинились в ожидании. Для возвращения прошлого консенсуса во власти нужна нефть хорошо за сто баксов, а решению этой задачи спектакль не поможет, тогда он зачем? Чем дальше он тянется, тем больше у него шансов стать поводом для публичных внутривластных разборок, для выхода их из-под ковра на сцену.

Но он опасен и для порядка в зале. Это в первый раз Ходорковский был дважды «ненормальный»: во-первых, «один из них», кто удачно обворовал нас всех, во-вторых, наворованным не сумел воспользоваться по-человечески, не удрал за границу, чтоб покупать вереницы девочек, яхт, самолетов, устраивать «забеги в ширину», чтоб мы проклинали, завидовали и восхищались, потому мы сами хотели бы так, если б у нас было. Совсем странный, значит, опасный.

Однако, теперь он уже не олигарх, а зек, «один из нас», над которыми всегда маячит возможность кары, просто потому что не повезло, попался кому-то властному на дороге, не успел отскочить - и тебя покарали. За что? За то. Чтоб тебя там не стояло. И обвинение Ходорковскому-зеку воспринимается иначе, нежели Ходорковскому-олигарху. Начинаем примерять его к себе и на «за что» получаем естественный ответ: «ни за что». И чем дольше спектакль, тем больше возмущение меньшинства его несправедливостью и раздражение большинства его неуместностью. Пусть он когда-то сумел выпить всю нефть нашей страны, разбавляя ее кровью христианских младенцев, погружал в пучину разврата Содом и Гоморру, организовал затопление бедной Атлантиды, но он никак не мог, сидя в зоне, снизить мне вдвое зарплату и вообще уволить меня, не мог разорить мою контору и закрыть мой завод, за что, собственно, «они» и должны сидеть.

Ходорковскому опять «повезло», повезло оказаться в центре эпохи, олицетворением ее сути: первый процесс пришелся на пик второго застоя, стабильность которого опиралась на тотальное равнодушие всех ко всему, что выходит за границы непосредственных и повседневных интересов, и реакция на процесс со всей очевидностью это продемонстрировала. Второй – на окончание этого второго застоя. Как и в 80-х, повседневные нужды и интересы всех нас оказались под угрозой и совсем не по нашей вине. По крайней мере, мы так считаем. Тогда по чьей? Конечно, по их вине, по «ихней». Длящийся процесс как раз и оказывается удачным инструментом определения виноватых, поскольку позволяет делать это самым легким и удобным для общества способом – через решение для себя - «за» или «против» Ходорковского. И это разделение грозит пройти как через общество, так и через власть. Интересы зала и тех, кто за сценой, различны, но объединение вполне возможно для поиска выхода из застоя, грозящего стать тупиком для всех. Когда все больше людей вынуждено распроститься с надеждой на то, что все само собой как-нибудь рассосется, когда над самим существованием нашим нависает призыв: «Надо что-то делать!» – от которого мы отворачиваемся, чтоб не видеть, – тогда процесс с неизбежностью превращает Ходорковского в межевой знак, что делит нас всех в определении этого выхода, если успеем.

Ходорковский оказался человеком судьбы, той, что не выбирают, но случается, и, чтобы вынести, требуется стать достойным ее. Ему это удалось, тем самым его судьба становится средоточием нашей общей судьбы. Спектакль-процесс этот никак не завершаем в старой системе отсчета, нельзя ни казнить, ни помиловать, любой исход «хуже» для тех, кто его начал, но нельзя его и длить бесконечно, ибо с каждым новым днем растет ощущение абсурдности его и превращает в олицетворение абсурдности самой нашей теперешней жизни: процесс выглядит как дорога в никуда и тем самым показывает, что жизнь наша нынешняя туда же.

Когда бы процесса не было, его надо было выдумать. Неуместность его оказывается совершенно уместной как адекватная демонстрация неуместности самой нашей исторической судьбы, оказавшейся в точке, где ничего нельзя, потому что все представляется хуже, но зависание в неделании соединено с ощущением беды, общей беды, которая где-то уже тут, за углом, и вот-вот настигнет всех нас, наступит на нас, и тем самым решит все за нас, и ее снова надо будет преодолевать, как всегда. Знакомо, но устали.

Каждым повторением своего сценического действия процесс обращает нас к призыву: «Надо что-то делать! Надо что-то делать!..» – как бы мы головой ни вертели, ни закрывали глаз, не позволяет забыться, отложить и возложить все на начальников. Ходорковский в случившейся своей судьбе такой, как мы, обычный, «один из нас», но и другой, немыслимый, непредставимый. Как одному из нас ему ничего не позволено, кроме «сидеть и окать» по-тихому, согласно правилу: «тебя посодют, а ты не воруй». Ему ничего не позволено, кроме сидеть и окать, а он не своей бедой занят, но той, что кругом нас всех ходит и всем нам грозит, что требует от нас глянуть на себя из будущего, чтоб возможных исходов избежать, каких мы не хотим, каких ужасаемся, выдумать самим что-нибудь эдакое, самодеятельное и вокруг организоваться. Только свобода нам обычно, чтоб «по пиву», а когда начальники мы случились, так в Ниццу прошвырнуться, а дело всякое есть ярмо, какое по постылой обязанности, и потому отмотаться поскорей. Этот Ходорковский-зек лучше всех нас готов к свободе, которая самодеятельность, ему не нужны начальники, он сам знает, где и что ему надлежит внутри общего дела нашего. Мы, привычные к ярму, боимся его на свободе, где он нам укором, вызовом: что ты сам можешь, можешь здесь и теперь. Мы боимся его на свободе сейчас, когда он еще просто лучший среди других, более привыкший и умелый в самодеятельности, но мы добоимся до того, как беда взойдет на порог наш, когда видна всем станет пустота и трусость начальников наших, тогда спасителя в узилище, Нельсона Манделу признаем в Ходорковском и скажем: «Веди нас, ибо не ведаем пути нашего, не знаем сил наших, не умеем о себе позаботиться в беде нашей. Научи нас!..»

Потому: «За Вашу и нашу свободу, Михаил Борисович!»

10.07.2009

Чтоб не потерять страну

В тонкостях, да и не в тонкостях амнистий поскольку не специалист, и вообще в юридической плоскости процесс Ходорковского не очень понимаю. Для меня он, в первую очередь, есть принципиальное столкновение двух справедливостей в нашей жизни. «Справедливостей» не в смысле морали, но онтологии, самого нашего жизнеустройства. Кто в нас самих, во мне главнее: Das Man, «как все», безличная всехность, взятая напрокат, будто на время, но делающая мне самому меня ненужным для моего же выживания, или попытки обретения самости в некоей именно моей деятельности, для которой «я и пришел на эту землю»?

Горбачев освободил Сахарова, только мы его не приняли, потому что он разрушал своим поведением главный принцип нашей жизни: «Жизнь – пусть и дерьмо, но сидишь в нем – не чирикай!» Его «дерьмо» и на вкус и на запах было куда лучше нашего, а он? Ему начальство всякого дало, облауреаченый весь, а он посмел дерзить, перечить, посмел говорить, что он сам в своей стране отвечает за себя и за страну свою. Нет, не за абстрактное «за все», а за то, в чем понимает, в чем разобрался. Это и мы тогда отвечать должны за то, что в силах наших, в возможностях, причем сами, без приказа начальственного? Он жизнью своей, негромким голосом, чуть сгорбленной годами фигурой, но выпрямленной до нестерпимости взора статью убеждал нас, что да, что так справедливо будет. «Фигасдва! – сказали мы, – Куда как лучше выбрать начальника нового на царство, чтоб потом иметь святое право кричать: «Долой!» Нам и пообещали дать столько, что не проглотим, и мы снова поверили и снова стали ждать, цепляясь за выживание. Так наша «справедливость» победила, мы спрятались в нее и потеряли страну.

И снова здесь, в деле Ходорковского, две «справедливости» сошлись публично, не в буднях повседневности, не под начальственным ковром, не на задворках – на сцене. За что Ходорковского судят? За то, что он Сам. За то, что посмел для страны своей делать то, что сам считает нужным. А как это, как это без поручения, без команды? Кто ему велел? А если каждый посмеет, тогда что? Тогда начальники зачем, которые одни только имеют право приказывать и дозволять, но зато обещают отвечать, а мы зажмуриваемся и верим, нам так привычно: без команды не высовываться и не чирикать.

Его убрали за забор, потому что у него возможности и издалека видно, как это красиво, когда Сам, что свобода – это самодеятельность. Начальники убрали со страху, как угрозу своей власти, потому что свободу они вообще не ведают, не могут ничего про нее в силу начальнической своей сути, убрали под наш одобрительный гомон и улюлюканье: конечно, он может делать Сам, потому что у него такие деньги, а у нас нету, и нечего нас злить. Только он и за забором остался Сам, когда у него там одно зековство и профессия швеи-моториста. И еще справедливость, его справедливость, в которой, кстати, никому не тесно: становись рядом или поодаль и делай свое дело, за которым ты пришел на эту землю. Когда мы не хотим опять потерять страну – а еще одной у нас больше нету, – мы не смеем держать за забором людей, столь готовых для дела. Надо, наверное, и нам когда-то учиться другой, непривычной для нас справедливости. Чтоб не потерять страну…

15.11.2009

Музыка свободы

Проходил мимо, гляжу, симфонию исполняют №4 очень великого музыкального классика. Я в симфониях не очень, то есть совсем, только ее классик этот в честь зека написал. Просто зека, но и не просто, а в честь зека Ходорковского, которому опять дежурно тюрьму продлили. Ему продлили, а он все равно там нас всех свободнее, нас, которые тут, по эту сторону клетки. Как свободнее всех нас был тот академик, какому никуда нельзя было, нам можно, а свободен был именно он – не мы. Не мы и не он сам, когда в президиумах сидел, властью заслуженно увенчанный и обласканный. Нам очень мечталось быть обласканными, и потому мы смеялись над ним, чудаком, который все потерял - и ради чего? Ради свободы? И где она, его свобода, когда ему никуда нельзя? А он твердил, что с ним, и никому ее у него не отнять: жизнь, говорил, отнять можно, а свободу – нет.

Так и старик тот давний-давний с выпуклостью лба, он все с разговорами к людям приставал, с разговорами, после чего люди эти, как раньше, как все, жить и болтать не могли, ибо речь и облик свободного человека завораживают. Ему там сказали, что он свободен бежать, или казнят его за разговоры его, а он, что свободный человек не может бежать, как трус и преступник, и не побежал. Потом со временем выяснилось, что от него, от чудака разговорчивого, всю ту эпоху отсчитывают, он ей имя и символ, а другие важные так – просто случились неподалеку.

Этот классик музыкальный дал нам понять, что Ходора жалеть не надо. Это нас надо жалеть. Свобода застала его внезапно, как она всегда поступает, но он не отвернулся, не сделал вид, что не знает ее, нет-нет. Он выпрямился навстречу, и вдруг обнаружилось, как они друг другу соразмерны, как подходят друг другу – он и свобода. Так нечасто бывает. Потому Ходора жалеть не надо – это нас надо жалеть, это мы, не умея вынести свободы сами, снова не захотели, как тогда с академиком, чтоб свободный человек просто ходил меж нами, говорил, что-то делал свое, ибо речь и облик свободного человека завораживают. Мы сказали ему, что он свободно может бежать или посадят его, чтоб нас не смущал, посадят надолго, а он, что свободный человек не может бежать, как трус и преступник, и не побежал.

Знать не дано, от кого потом будут отсчитывать нашу эпоху, только у Ходора есть в ней свое собственное место, не в пример другим важным, которые просто случились неподалеку. Про то и сказал нам музыкальный классик.