Игорь ВИТЮК
(рассказ из цикла «Русский характер»)
Хорошее нынче время! Очень даже душевное! Для стариков, в особенности…
Милостыню просить нет надобности: на улицах и так нынче не подают, зато какая-никакая партия, глядишь, и осчастливит ветеранов-фронтовиков подарками к очередным выборам: президентским, муниципальным или каким другим. Ну, не то чтобы уж совсем подарками – скорее, продуктовыми наборами, – как воспоминанием о голодных военных и послевоенных годах. Мелочь – скажете вы, а всё ж возрадуется сердце старика или старухи: вспомнит душа ленинградскую ли блокаду, солдатский ли паёк, или продуктовые карточки сорок шестого года.
И с неизбывной радостью, и с неутолимой надеждой выстраиваются в очередь за подаянием древние старики и старухи перед казённым партийным домом ранним мартовским утром. И неспроста ведь сейчас всякие выборы к весне приурочены – словно напоминание нашему старичью: весна пришла! Радуйтесь, развалины трухлявые, ещё одну зимушку перезимовали! Ещё птичек весенних послушаете, да на солнышке погреете старые свои кости.
– Пришёл марток, одевай сто порток! – приговаривал герой-фронтовик Семёныч (так в округе его зовут подружки-старушки), словно хвастался, что надел запасные подштанники, и не страшен ему утренний мартовский морозец, как не был страшен лютый мороз в сорок первом году под Москвой.
– Семёныч, не знаешь, что дадут в продуктовом наборе? – допытывалась у него юркая и словоохотливая Степановна, рывшая окопы той же суровой зимой сорок первого. – Небось, опять по бутылке водки, кило сахару и гречки, банку тушёнки да коробку конфет?
– Да неужто тебе мало, старая? – всё равно больше рюмки за вечер не выпьешь, а банку просроченной тушёнки и вовсе скормишь своей собаке. Так что стой и радуйся! А можешь и здравицы в честь партии покрикивать. Только не очень громко, – ухмыльнулся в покрытые инеем усы Семёныч, – а то вызовут соседние жители милицию, вот и будет тебе 37-й год! Ха-ха-ха! – у нас же теперь вертикаль власти!
В таких беззлобных перепалках очередь двигалась, можно сказать, даже весьма быстро, и уже минут через пятьдесят Семёныч стоял перед столом, за которым величественно восседала упитанная дамочка предпенсионного возраста. Она-то и распоряжалась выдачей продуктовых пайков.
Со стены на Семёныча строго взирал президент и ещё кто-то, кого Семёныч лично не знал, но частенько лицезрел на шумных городских празднествах.
– Ну, что Вы, Иван Семёнович, словно заснули? – раздражённо спросила партийная столоначальница, – Расписывайтесь, да забирайте свой набор! – уже требовательно добавила она.
– Милая, – вкрадчиво и издалека, как старый разведчик, начал Семёныч, – А в газетах писали, что на продуктовые наборы партия выделила по шестьсот рублей на брата, а здесь я насчитал рубликов на триста – триста пятьдесят всего. Остальные денежки-то куда пошли?
– Дорогой Иван Семёнович, – в голосе начальницы послышались металлические нотки, – Во-первых, деньги в Фонд помощи сдавали благотворители-бизнесмены, а партия только раздаёт наборы по месту жительства. Во-вторых, уполномоченные лица соответствующих административных органов проводили закупки у отобранных по конкурсу юридических лиц по сформировавшимся на аукционах ценам. И, в-третьих, дарёному коню в зубы не смотрят! Остальные вопросы не ко мне. Посмотрите, – распорядительница показала рукой в сторону дожидающейся очереди, – как ещё много вас здесь!..
Эта дамочка в разных должностях на партийном поприще верховодила, наверное, лет тридцать, невзирая ни на смену генеральных секретарей, ни самих партий (после КПСС уже успела послужить в четырёх правящих). На её одутловатом лице явно угадывались последствия многолетних партийных возлияний. И тут мало помогала даже обильная, подобранная с дурным вкусом косметика. Женщиной она считалась доброй, хотя и строгой, за что старики чуточку её побаивались. Нельзя сказать, чтоб уж очень она гордилась своей нынешней карьерой, но, как говорят в армии: начпрод – он и в Африке начпрод. Для непосвящённых поясню: начпрод – начальник продовольственной службы (а в нашем случае – партийный начпрод – это тебе, брат, не хухры-мухры).
Но Семёныч, как бывший фронтовой разведчик, прошедший войну «от звонка до звонка», нисколько не робел перед грозной распорядительницей и даже продолжал задавать вопросы:
– А, кстати, сколько же нас, таких нахлебников-фронтовиков осталось?
Не почуяв подвоха, партфункционерша чётко ответила:
– На текущий момент триста тридцать пять, за год выбыло по причине естественной смерти пятьдесят два.
– Многовато, конечно, осталось… – сделал паузу Семёныч, – работы вам ещё лет на пять, может, и хватит… До пенсии хоть успеете досидеть? – а то вымрем раньше сроку. Чем тогда заниматься будете? – участливо поинтересовался фронтовик.
– Ой, да что вы?! – оживилась дамочка – Мы же вас ещё и хороним, а это тоже работа, и лимиты средств на это дело нам каждый год увеличивают. Но даже если, не дай Бог, конечно! – вполголоса добавила она – Вы все умрёте, то у нас в запасе есть ещё несколько тысяч «афганцев», «чернобыльцев», «чеченцев» и прочих инвалидов. Город у нас с бо-о-ольшим потенциалом!
– Ну, да… Ну, да… Так говорите – сегодня фронтовиков обслуживаете?.. Человек триста да помножить на триста рублей – девяносто тысяч выходит. Совсем немного и украли-то! А уж газеты расстарались, растрезвонили на всю ивановскую! – с притворным раздражением закончил Семёныч.
– Вы что себе позволяете, Иван Семёнович! – гневно взвизгнула побагровевшая дамочка, – Как вам не стыдно?! Мы вас обслуживаем, жалеем, а вы?..
– «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели…» – это слова моего фронтового друга Семёна Гудзенко, – глядя на неё жёстким, холодным взглядом, отчеканил ветеран, в сердцах ткнул клюкой в один из портретов на стене и ушёл, не попрощавшись.
Вечером того же дня, то ли на беду, то ли на счастье, наша партийная столоначальница, возвращаясь домой с сумками, набитыми гречкой, сахаром и водкой, поскользнулась на нечищенном от гололеди тротуаре и сломала ногу. Всё лето она лечила ногу, но может, и к лучшему, что так долго лечила…
Ибо в это время в городе уже вовсю орудовала прокурорская проверка, и кое-кому из начальства пришлось самому перейти на казённую гречку. А её не тронули, пожалели, видимо. Но гречневую кашу с той поры она люто невзлюбила, впрочем, тут она была не одинока с ветеранами, вдосыть закормленными гречкой за последние пятнадцать лет.