Главная

ПОИСКИ ЖАНРА

А король-то - под асфальтом!

1) Маша сказала, что рабочие разбирают асфальт на проезжей части.
Я вышла и увидела машины, которые разнимали землю.
Рабочие сказали, что под асфальтом остался король.
Я спросила какой.
Они сказали: в короне, говорящий на французском.
Потом мы пили с Машей чай;
и вдруг рабочий закричал мне с улицы.
Я открыла окно.
"Его нашли!"
Я и Маша побежали на улицу.
Холодный ветер встретил нас.
Мы даже пальтишки с ней не надели.

2) Я дала королю сотовый телефон.
Он понимал, что я добрая.
"Теперь я буду дышать воздухом", сказал он.
Маша пофоткала его.
Сказала: "симпатичный".
"Убери фотик", - резко сказала ей какая-то бабка.
"Рабочие откопали его, чтобы сдать властям!" - продолжила она.
Маша удивилась.
Потом мы приготовили пирожки.
А про короля прочли через сутки в газете.
Сообщали, что он действительно французский король.
Даже сообщили название постановки, где его можно найти.
Имя короля... ну то есть актёра - было Серж.
Я надеюсь, он догонит свой театр.
И зачем его закатали под асфальт?
Неужели напился после спектакля?
За окном дерево без листьев. Ноябрь.
Маше я дала в дорогу пирожков с капустой.
Она позвонила вечером и рассказала, что на вокзале угощала бомжа.
И даже купила ему водички.

Ведь я этого достойна!

Ну, вот всегда так! Всё время одно и тоже. Сколько раз зарекалась – экономика должна быть экономной! Это мне ещё дедушка на свадьбе говорил. Он работал бухгалтером и знал, что копейка рубль бережёт. Тогда, на свадьбе, все мои подружки просто отпали – ничего себе лекция. Только мне почему-то его слова про экономику очень запомнились, и каждый раз, когда муж приносит зарплату, я начинаю её делить, раскладывать по полочкам. Меня этому свекровь учила, а её – её свекровь. У той была тетрадка, вернее, амбарная книга, расчерченная по линеечке, и в ней всё как положено: доход, расход, примечания и ещё что-то. Представляете, если у неё было запланировано купить яблоки за 90 коп., а купили за 60, то эти 30 коп. она заносила в доход. И ни в коем случае нельзя было купить за рубль, потому что это тогда бы был непредвиденный расход, а по её правилам такое не полагалось, только в самых исключительных случаях, например, на венок соседу или сослуживцу, если вскладчину.
Мой муж всегда говорит: “Деньги любят счёт”. Недавно он на ноутбук поставил мне программу 1С: Деньги. И сказал: “Ты этого достойна! Не чертить же тебе в тетрадочке. Выброси свой каменный век”.
Да, я знаю, что достойна многого! Я образована, красива, умна, доброжелательна и трудолюбива! Я люблю, когда вокруг убрано, красиво, когда у меня новый макияж, когда всё вокруг сияет, и все мною восхищаются! Да, я хочу быть примерной женой, работать с этой программой и сводить доходы и расходы, чтобы всё было, как у его мамы.
Я сижу на кухне, за спиной, на плите допревают щи, котлеты уже готовы. Передо мной – моя программа, подарок мужа, которой я, конечно, достойна. Так, наличные средства – записываю - зарплата мужа – двадцать тысяч рублей, текущий вклад в банке, тут у меня – прочерк. Дальше начинаются совсем непонятные графы: учёт кредитов (её пусть заполняет муж, я тут ни при чём, ни на квартиру, ни на машину я кредитов не брала).

Окно

Когда я решила, что пришло время менять окно, я позвонила Василию. Номер дала мне подруга сестры, якобы она осталась довольна его работой. Мы договорились о времени, и через два дня Василий приехал делать замеры.
На вид ему было чуть больше тридцати. Глядя на него, я вспомнила бывшего одноклассника Рому Радченко – троечника, сосредоточенного на спортивных достижениях. Он мерил окна длинной металлической лентой и записывал результаты в блокнот. Потом спросил:
-вам нужна сетка?
Я ответила:
-а люди, как правило, заказывают сетку?
Он сказал
-да.
Я сказала:
-нужна.
Он снова спросил:
-а гребенка?
Я спросила:
-а люди, как правило, заказывают гребенку?
Он ответил:
-когда как.
Я подумала и сказала:
-не нужна.
Тогда он спросил:
-вам поворотно-откидное?
-как это? – ответила я.
Он объяснил,
-да, - решила я.
После того, как мы разобрались с деталями, он сказал:
-я пришлю вам лучшего монтажника. У него рука сорок шесть сантиметров в объеме.
Боже, подумала я тогда.
Полгода назад, зимой, прогуливаясь возле катка, я увидела хоккейную команду, вышедшую на тренировку. Хоккеисты выстреливали на лед, как пушечные ядра, и гладкая поверхность раскачивалась под ними, как батут. Они разгоняли клюшками облака, на плечах у них лежало небо.
Когда я увидела монтажника, я подумала, что он оставил хоккейную команду ради того, чтобы вставлять пластиковые окна. Он снял кроссовки, надел шлепанцы и приступил к работе.
Через несколько часов я вошла в комнату посмотреть, как идут дела. Монтажник стоял ко мне спиной и заделывал щели жидким силиконом. Я смотрела на окно и представляла, как оно будет выглядеть в обрамлении занавесок. В этот момент монтажник обернулся, увидел меня и стал медленно снимать футболку. Раздевался он пластично, но неуверенно, словно припоминал забытые навыки. И тогда я подумала, что в прошлом он был стриптизером, а не хоккеистом. Потом он стал приближаться ко мне и смотрел так, словно я его невеста,

Автор и его персонаж

Геннадий Литвинцев

Удобно размещалась тогда редакция «Лесной газеты» на Никольской. Приедешь в Москву, шасть с вокзала – и вот уже друзья заваривают крепкий чай, открывают потайной шкафчик. Так было и в тот раз. Но неожиданно, как бывает во сне, в кругу застолья появился человек, что называется, из другой оперы. Не предполагался он в этом месте. Какое-то время мы с ним оторопело глядели друг на друга.
- Генрих Францевич! В Москве! Как вы здесь оказались?
Редактора газеты «Советская Эстония» Туронка привычно мне было встречать в служебном его кабинете. Корреспондентом союзных газет я регулярно наезжал в Таллин. При этом едва ли не всякий раз заходил к Генриху - покофейничать, узнать эстонские новости. Потом связи прервались, как говорится, по независящим от нас обстоятельствам - Советский Союз затрещал по швам, Прибалтика поплыла на Запад, а я предпочёл «реэмигрировать» в Воронеж.
- Но вы-то местный. И что ж, бросили Таллин?
- Да ну их! – решительно отвечал Туронок. – Как оставаться? Национализм, оплёвыванье… сами знаете.
И он характерным жестом отёр лоб.
Спустя полгода, не более, оказавшись в Москве, между делами снова заглянул к «лесникам». Захотелось и прибалтийского приятеля проведать. Увы, на Никольской его уже не было.
- Умер Генрих, похоронили, - сказали в редакции.
Я потерянно остановился. Как так? Недавно же виделись…
- Его книга убила, - отвечали ребята.
- Книга? Какая книга?
- А Довлатова. Видел чёрных три томика? Только что вышли. О нашем Туронке там немало…

Чудо искусства

В эпоху Великого Выравнивания Гор императором был Э Ли-фан, что значит Слон. И художник Чу после долгих лет работы поставил на центральной площади столицы огромного слона в позе Наполеона, но без треуголки, так как Наполеона тогда никто не знал. Благодаря этому у памятника была гладкая поверхность головы, и когда императором стал О Си-ол, что значит Осел, в эпоху Великого Заселения Пустынь на этой голове художник Чу воздвиг в натуральную величину осла с томиком стихов под мышкой, так как указанный император очень любил стихи о себе. Пустыни были вовсе не песчаные бесплодные места, а огромные пустоши, образовавшиеся после Великого Выравнивания Гор, и там текли бывшие горные реки.
Так как ледники, питавшие их, постепенно таяли, не возобновляясь, началась эпоха Великого Слияния Рек, и правил тогда уже Шим Пан-цзы, что, как ни странно, переводится как Павиан. Художник Чу установил Павиана на голове Осла, а так как для крепости конструкции Павиан держался за уши Осла, то вышел сгорбленным и с искаженным от натуги лицом, что, к счастью, не было заметно снизу народу простого звания. Сам же император, будучи высокого звания, воспарил духом при посещении своего памятника, заглянул себе в лицо и ужаснулся. Тогда коварный Шим Пан-цзы велел построить напротив памятника башню из слоновой кости, поправ таким образом память своего ближайшею предшественника, а в нее заточил художника Чу, сделав ему единственное окошечко прямо напротив искаженной рожи Павиана. Этажом ниже, на уровне Осла, он поселил поэтов, чьи стихи, как гласило предание, держал под мышкой Осел. Выглядывая из своих окошек, опальные поэты, не видя ничего, кроме морды Осла, продолжали писать оды его прозорливости. Отсюда пошло известное выражение о башне из слоновой кости.

Я УБЬЮ ТЕБЯ

Промозглым вечером поздней осени я мёрз на остановке. Шёл мокрый снег. В лёгком свитере промерзаешь насквозь. Девушка, пришедшая сюда ещё до меня и также легко одетая, кажется, окоченела. Она подошла ко мне и попросила согреть. Моё лёгкое одеяние вряд ли помогло бы ей, и я стал подумывать о действенной помощи. Мелькнула мысль, и я решился. Я завёл её за угол дома, как бы пряча от порывов ветра, взял за плечи и, глядя исподлобья в её глаза, сказал негромко, но твёрдо: «Я убью тебя». Она перестала дрожать и как-то нерешительно попыталась освободиться от моих рук. Тогда я ещё сильнее сжал её плечи и свирепо закричал: «Я убью тебя!» Она оцепенела, но через минуту с ужасом в глазах рванулась в сторону улицы, стараясь вырваться. Я не давал ей и, схватив за край кофты, стал орать в самое ухо: «Я убью тебя!» Капли пота выступили на её лбу. Она взмокла. Искажённое лицо покраснело, и снег, едва прикоснувшись к нему, тут же таял. Я повалил её на мёрзлый асфальт и, сжимая её шею, всё кричал обезумевшим голосом: «Я убью тебя!» «Я убью тебя!» – вторила метель. «Я убью тебя!» – неслось в подворотне. «Я убью тебя!» – выло в трубе водостока. Так минул час. Я тоже взмок и порядком устал. Мой голос становился тише. Наконец я совсем обессилел и сел рядом с ней, ещё пока не отпуская её руку, и уже реже и спокойнее говорил ей, что убью. Пот градом катил с её лба, но вскоре перестал, и капли теперь замерзали ледяными шариками в смёрзшихся волосах. «Я убью тебя», – в изнеможении шептал я ей, не в силах дальше удерживать руку. Ужас покинул её лицо, оставив страшную усталость. Она больше не верила мне. Мне даже показалось, она усмехнулась, и в этой усмешке сквозило презрение. В последний раз я смог выдавить: «Я убью тебя», - но она уже поднималась, не замечая меня. Встав на ноги, она вернулась на остановку. Я видел, как она задрожала, обхватив себя за плечи, сжалась, села на разломанную скамейку и замёрзла насмерть.

Застольный разговор

-О! Вы были в Брюсселе! А Писающего Мальчика видели?
-Что мне там на него смотреть, у нас во дворе, стоит только выйти, обязательно застанешь писающего мальчика, а то и двоих-троих. У нас всего больше!
- Финны тоже от нас не отстают. Помню в советские ещё годы, заходит пьяный финн в гастроном. Всем кулак показывает. Народ удивляется, что это он кулаками размахался, не у себя дома-то. А потом смотрят: у него на руке одно слово по-русски написано: "ВОДКА". Проводили, конечно, в винный отдел.
- А то ещё в Мюнхене было. Гуляю я по парку, за мной старуха увязалась, нищенка, по-немецки лопочет, деньги выпрашивает. Я ей говорю, мол, не понимаю я по-немецки. А она на чистом русском языке говорит:"Дай на водку!" Ну, дал, конечно. Других слов по-русски она не знала.

Русалочка. Одинокое-одинокое Рождество

Пришло одинокое-одинокое Рождество. Сыпал дождь. В углу тихо умирала Елка. Молчала и Русалочка, сидя на полу. Она вовсю старалась проникнуться Духом Рождества, так растиражированным повсюду. Пора бы уже перестать удивляться тому, что и в этот раз Рождество прошло мимо, - думалось Русалочке. Русалочка в последний раз взглянула на Елку (и, знаешь, тайком она мечтала о том, что когда-нибудь о ней напишут что-то вроде: «Она бросила последний взгляд» - эти русалки такие смешные!), сняла с нее все украшения и понесла обратно в лес. Ну, вот, теперь в этом лесу у меня есть своя Елка, - подумала Русалочка, сев рядом. А еще она подумала, что, наверное, страшно банально умереть вот так – замерзнув под елкой в лесу на Рождество, придумала себе фонарик и пошла домой. И заблудилась. Было у нее такое: выйдет из дому, а назад вернуться не может. Ой, что делать, - расстроилась Русалочка. Но не очень. Дома ее все равно никто не ждал. Подумав об этом, она, конечно, расстроилась больше.
Пока она думала, дождь превратился в снег, лип к мокрым веткам деревьев. И было что-то в этом снеге, в том, как он падал, что напомнило Русалочке о каком-то давнишнем сне, в котором снег летел вверх. А еще она слышала, что в каждой снежинке существует свой целый мир, где всегда Рождество. Как грустно, - подумала Русалочка, - когда одинокое-одинокое Рождество длится постоянно. Потом Русалочка зажгла фонарик, и сразу стало намного светлее. Она шла и шла, золотила рождественский снег придуманным фонариком и размышляла. Думала о том предощущении чуда, приходящим к ней перед каждым Рождеством, и не заметила, когда снег начал подниматься вверх.

Русалочка. Чудеса

Просто удивительно, как Русалочка любила чудеса. Что может быть прекрасней, думала она, проснувшись поутру, чем небольшое чудо в начале дня? Только большое чудо. Причем, в любое время суток.
Так думала Русалочка, садилась у окна и начинала ждать. Чуда. И думала, что может быть прекрасней, чем день, проведенный в ожидании чуда? И от этого ей хотелось петь, - вот как сильно она любила чудеса. Но петь она не умела. Больше. А, к тому же, чтобы петь о чуде (а о чем еще стоит петь Русалочке?), какой же голос нужен? Чудесный. А когда нет никакого, лучше закрыть покрепче рот и молчать, чтобы чудеса ненароком не обидеть.
Зато у Русалочки было хорошее воображение. И там же, у окна, она зажмуривалась и представлялось ей, что она, рыба безголосая, поет, да так чудесно, что чудеса, заслушавшись, начинали сыпаться с небес разноцветным сверкающим дождем – добрые, прекрасные, смешные чудеса, – а она стояла под дождем и пела. И так стояла она у окна, зажмурившись и закрыв обеими ладонями рот, мечтая, что поет.
Каждый день Русалочка накрывала стол и открывала дверь настежь. Она ждала. Хотела, чтобы, когда чудо придет, все было готово. Потом она придумала открывать еще и окно. Она никогда не видела чудес, не знала, как они выглядят. А вдруг, они входят исключительно через окно?
Русалочка, действительно, никогда не видела чудес. Ничего странного, что когда однажды чудо пришло, она его не узнала.
- Позавтракайте со мной, пожалуйста, - попросила Русалочка. – Я, вот, чуда жду, но оно все не приходит, и, если Вы не заняты, конечно, я подумала, что мы могли бы… присаживайтесь, ну что же вы стоите.
Сама не понимая, почему она вдруг так разволновалась, Русалочка разлила по чашкам чай и достала пирог из печи.

Русалочка

Обычно Русалочку посещали две мысли. Они приходили по очереди. Одна мысль приходила по вечерам каждую среду и пятницу. Она выглядела как школьная учительница в своих очках, со стянутыми узлом на затылке волосами, строгом синем платье и старомодных туфлях без каблуков. Она пила зелёный чай из цельных чайных листьев, свёрнутых в горошины, который всегда приносила с собой. Ещё она приносила с собой свою чашку и галетное печенье. Мысль была очень вежливой. Перед тем, как войти, она всегда стучала три (и ровно три) раза и ждала ответа. Верхом невежливости она считала говорить что-либо прямо, «в лоб», поэтому выражалась приблизительно так:
«Изо всех ситуаций, - говорила она, - есть очень простой и верный выход. Ты можешь выбрать его, если захочешь. Это было бы совсем несложно».
Другая мысль забредала, когда ей вздумается. Она предпочитала белое, а её невообразимо кудрявые кудряшки так кудрявились, что казались ненастоящими. Она приходила тогда, когда Русалочки не было дома, так что, вернувшись, Русалочка частенько заставала её хлопочущей на кухне, за чашкой чая или занятой вязаньем крючком. Она ничего не говорила Русалочке, молча откладывала в сторону клубок белых ниток и наливала вторую чашку чая, приглашая Русалочку присоединиться к чаепитию. Русалочка любила молчать. Тем более, что на большинство её вопросов мысль загадочно улыбалась и топила в чашке очередное печенье. А иногда Русалочка заводила разговор, похожий, правда, больше на монолог. Она рассказывала, что её посещала и другая мысль со своей этой, немного пугающей идеей о выходе из всех ситуаций. Кудрявая мысль улыбалась своей загадочной улыбкой, окуная в чай предпоследнее печенье, неспешно допивала, поднималась и, не прощаясь, уходила через окно, как бы доказывая, что даже в этой, домашней, ситуации выходов может быть больше, чем один.

RSS-материал